Rose debug info
---------------

Подписка на блог

Customize in /user/extras/subscribe-sheet.tmpl.php.

Sample text.

Twitter, Facebook, VK, Telegram, LinkedIn, Odnoklassniki, Pinterest, РСС JSON Feed

Sample text.

Отличия методологического (деятельностного) подхода от научного и философского

«Моя задача — показать вам основные отличия методологии (имеется в виду деятельностная методология, поскольку методологии тоже бывают разные) от тех отношений, которые имеются к миру у науки и у философии.

Наука

Но если по поводу философии у вас, я думаю, есть какие-то определённые представления, и они, наверное (я так предполагаю), мало отличаются у вас, здесь сидящих, то по поводу науки дела обстоят по-другому. И прежде чем что-то говорить об отличиях, я должен немножко сказать про науку, дать некий комментарий, что я буду иметь в виду, когда я буду говорить слово „наука“.

Разные отношения науки, философии и методологии к миру:

Это слово, во всяком случае, в нашем обществе, я не знаю, как там в других, но в нашем обществе оно имеет очень много разных смыслов, и далеко не всё то, что иногда люди подразумевают под словом „наука“, я буду иметь в виду. Например, ребенок случайно обжёгся о плиту, заплакал, мать говорит: „Вот тебе наука будет, больше не лезь к таким вещам“. Подобные случаи я не буду иметь в виду. Таких случаев в быту у нас — миллион с хвостиком. Я не буду так же подразумевать под наукой те случаи, когда, например, защищают диссертации. Вроде бы, это относится к науке, но в то же время, когда защищают диссертации, даже хорошие диссертации, это всего лишь оформление некого результата, который получен в той или иной науке. Когда я буду употреблять слово „наука“ и, соответственно, пытаться отличить ее от других интеллектуальных течений, здесь обозначенных, я буду подразумевать под наукой социальный институт, сформировавшийся в Новое время. Это строго определённая вещь.

Наука существовала в том виде, в каком она существует в Новом времени, не всегда. Она ведёт свое летоисчисление, начиная с XVII века — с Декарта, Бэкона, Галилея. Они все в XVII веке работали, и они заложили основания наук Нового времени. Все остальные подобные слова, что, например, Аристотель наукой, якобы, занимался, что Леонардо да Винчи наукой занимался и так далее — это я не буду иметь в виду.

Наука — это совершенно определённый социальный институт, который сформировался в начале XVII века. И он формировался на совершенно определённых основаниях. И когда я буду пытаться отличить деятельностную методологию от науки, я буду иметь в виду именно те основания, которые были заложены классиками (я их назвал), из которых уже 400 лет наука достаточно бурно развивается.

При этом, когда я буду говорить про „общественные науки“ (они тоже у нас называются науками), я их не буду иметь в виду. Вообще говоря, давно уже показано — это начало XX века, примерно, или даже, может быть, раньше, ещё в XIX веке (да, еще раньше, в XIX веке) — целым рядом крупных ученых типа Витгенштейна, Риккерта, Макса Вебера (это немцы), а также некоторыми другими, что то, что называется „общественными науками“, или как у немцев это „науки о духе“ (Geiste Wissenschaft), науками в полном смысле слова не являются.

Не являются по той простой причине, что объект или объекты изучения, с которыми имеют дело „общественные науки“, радикальным образом отличаются от тех объектов, которые изначально были выделены в качестве объектов изучения естественными науками, такими, как физика, химия, биология, астрономия и так далее. Хотя мы до сих пор это называем „науками“, и присуждают учёные степени специалистам в области так называемых „общественных наук“, в полном смысле слова это науками не является.

Так вильнула история, и здесь особых причин не существует (я об этом еще буду говорить), так история распорядилась, что в XVIII веке Огюст Конт (был такой французский социолог-позитивист) впервые выделил так называемые „общественные объекты“ изучения социологии, с которых, собственно говоря, началась эта эпопея, вот уже 300 лет длящаяся. На мой взгляд, совершенно тупиковая эпопея развития этой псевдонауки, причём в разных предметах — и экономической, и социальной, и психологической, и всех остальных, которые касаются человека и общества. Их псевдонаучность заключается в том, что их объект изучения взят по образцу естественных наук (и может рассматриваться как „псевдо-“ только в том отношении).

Я сразу скажу, что в естественных науках, когда они формировались, и когда Бэкон писал свой так называемый „Новый Органон“ … У Аристотеля есть „Органон“ — это то, как нужно заниматься изучением природы и мира, в частности, физики. А Бэкон написал „Новый Органон“, где заложил вот эти самые основания, на которых теперь уже построено всё гигантское здание современных естественных наук. В этих основаниях есть несколько принципиальных моментов, которые, собственно говоря, и отличают науки от ненаук.

Первое: настоящая, подлинная наука не занимается натуральным миром. Подлинные науки (я буду говорить „подлинные“ — это значит, естественные науки) выделяют искусственные объекты, идеальные объекты. И выделяют они их относительно способа действия, который собираются совершать ученые, инженеры и так далее. То есть, если у нас есть некая объектная область, например, природная, то учёный в первую очередь не сюда смотрит, не в природную область. Настоящий ученый (и так это заложено в изначальных основаниях естественных наук) выделяет, как бы экстрагирует идеальные объекты (якобы отсюда, из природы, а на самом деле, формирует их за счёт мышления). И это выделение зависит от того, какой набор операций и процедур собирается совершать этот учёный по отношению к этим идеальным объектам.

Не знаю, насколько вы понимаете или не понимаете, что я имею в виду, когда говорю „идеальный объект“ и, соответственно, способы работы с этими идеальными объектами, но это самое главное и самое принципиальное. „Атом“, например, как идеальная конструкция, построенная Нильсом Бором и его товарищами в начале XX века, мог появиться в той форме и в том виде, в котором он сейчас во всех учебниках фигурирует, только относительно тех операций, которые собирались с этим атомом делать ученые: расщеплять его и так далее. Если бы этих операций они не собирались делать, тот же самый „атом“ мог бы быть представлен совершенно в другом виде. Во всяком случае, и это уже как аксиома — всем, кто занимается философией науки, давно известно, что в природе никаких атомов и этих всех идеальных вещей нет.

Все остальные идеальные конструкции, которые существуют в химии (разного рода молекулы и так далее), тоже выделяются только относительно тех операций, которые химики с этими идеальными объектами осуществляют. Там, в химии, по сути дела, всего три базовые операции (о них мы потом еще будем говорить): разложение, наоборот, соединение, и замещение одних атомов в молекулах на другие.

Другим основанием или предположением, на котором была построена естественная наука, является то, что наука занимается инвариантами. И только! То есть неизменными объектами изучения. Наука не предполагает изменчивости объектов.

Когда атом изучается физикой, предполагается, что он такой же сейчас, каким был и тысячу лет назад, и дальше через тысячу лет тоже с ним ничего не случится. Он неизменный. А если он меняется, то по известному закону, и эти законы тоже принимаются как неизменные. И это принципиально важно! То есть, если какая-то интеллектуальная область деятельности сталкивается с объектами изучения, которые не соответствуют данному предположению, на которых построена и вся физика, и вся химия, и все остальные естественные науки, про которые я говорил — такая интеллектуальная деятельность относиться к науке в прямом смысле слова не может. Только как метафора. Мы в бытовой жизни можем так назвать, что угодно: если, к примеру, головой начинаешь работать, иногда называют это тоже „наукой“. Но в полном смысле слова это не является наукой.

Третьим основанием, которое было заложено в социальный институт наук Нового времени, является предположение о том, что объекты изучения не реагируют на факт нашего изучения. Неважно, какие — атомы, элементарные частицы, клетки в биологии или гены, хромосомы, все остальные, это всё — идеальные конструкции.

Но парадокс в том, что не только вся физика, вся химия, другие естественные науки, но и вся современная психология, вся современная экономика, другие „общественные науки“, были построены в этих же самых предположениях… То есть, просто, кальку сняли с естественных наук.

Ну, про атом ещё можно предположить, что смотри на него — не смотри, действуй — не действуй на него, он на то, как мы его описываем, вроде бы, не реагирует.

Что же касается более сложных объектов изучения, связанных с обществом, с человеком и так далее, то это с самого начала усомневали. С тех самых пор, когда Огюст Конт первый предположил подобное: выделил некие „слои в обществе“, которые, якобы, „являются постоянными и неизменными“. И так далее... Потом, правда, выяснилось, что он был просто психически ненормальным. На самом деле, в сумасшедшем доме кончил свою жизнь. Но факт остается фактом: это зерно было брошено. И потом учёные, которые работали и в экономике, и в социологии, и психологии, и в других областях, связанных с обществом и с человеком, уже особенно и не задумывались, на каких основаниях это всё было изначально построено.

Есть ещё и другие основания, но вот эти три, они — самые принципиальные. И, ещё раз повторяю, если какая-то область интеллектуальной деятельности не соответствует, хотя бы одному из этих оснований, такая область деятельности не может считаться в полном смысле слова наукой.

Философия

Я два слова скажу и о философии, но не буду сильно углубляться.

Основное отношение философии к миру — это проникновение в сущность мира. Философия разными своими яркими представителями пытается по-разному ухватить сущность мира. При этом философия, в отличие от науки, не занимается непосредственно получением знаний о мире. Философия пытается за счёт определённого набора категорий (а у разных философов он разный) выделить самое главное в мире, чтобы оно связывало как конкретные проявления мира, так и самые абстрактные.

Например, если бы вы взяли и внимательно почитали такого философа как Мартин Хайдеггер, который жил и работал в начале XX века, и который считается философом №1 XX века, он весь мир пытался ухватить своей центральной категорией, которой у него была категория „забота“. Отношение человека к миру — это отношение заботы. И дальше он все через эту „заботу“ просеивает — и время, и всё остальное.

Если вы возьмёте такого философа как Кант, у него другое, он с другой стороны смотрит на мир, но принцип тот же самый — он пытается проникнуть в суть того, как мир познаваем в принципе. Соответственно, он выделяет разум с его категориями разума, который, в свою очередь, формирует понятия и категории рассудка. И показывает, за счёт каких механизмов рассудок ухватывает чувственные ощущения человека. Эти три конструкции — „разум“, „рассудок“ и „чувственные ощущения“ — он увязывает за счёт так называемого „схематизма сознания“. Это тоже попытка весь мир через такое небольшое количество мыслительных конструкций представить.

Если вы возьмёте такого философа, как Гегель, у него центральным звеном или центральной осью всей его философии является категория „развитие“. Соответственно, о чем бы он ни говорил — о конкретных вещах или самых абстрактных — у него такое центральное звено.

Здесь надо сказать ещё одну принципиальную вещь: „философии вообще“ не бывает. Например, „марксистско-ленинской философии“ не бывает, и никогда не было. Хотя когда я учился, нас заставляли её учить и сдавать: это был некий набор цитат, который назывался „марксистко-ленинской философией“. Философия всегда индивидуальна. Вот сколько в мире философов было, столько существует разных философий. То есть это — разные попытки ухватить мир за счёт небольшого количества самых принципиальных, самых фундаментальных понятий и категорий. Есть философия Канта, есть философия Декарта, есть философия Гегеля, есть философия Хайдеггера, равно, как и философии всех остальных известных философов. Они все отличны, но они называются „философиями“ по той простой причине, что они направлены на проникновение в суть мира. Предполагается, что мир есть, уже существует, и только надо проникнуть в его суть, т. е. в то, как он по принципу устроен.

Что касается науки в том смысле, который я выше имел в виду, не обыденные разговоры вокруг всяких разных интеллектуальных вещей, а именно Науки как института Нового времени, то у Науки — так называемое гносеологическое отношение к миру. „Gnosis“, если кто не знает, по-гречески, это — „знание“. Основное принципиальное отличие, допустим, от философии — это получить непреходящее, не зависящее от времени знание о мире. И не зависящее от человека, что очень важно. При этом предполагается (я уже об этом чуть-чуть сказал, и еще раз напоминаю) в рамках этого гносеологического отношения выявить знаниевые инварианты, выявить законы, по которым разные части мира взаимодействуют. И всё это должно быть неизменным. И если, соответственно, научный закон, допустим, „Закон всемирного тяготения“ выявлен или, там, „Закон Ома“ в электротехнике, в электрофизике, то, соответственно, он и сегодня такой, и вчера был такой, и через тысячу лет будет таким. То есть это некие такие инвариантные, не зависящие ни от чего знания.

Деятельностная методология

У деятельностной методологии совершенно другой заход. Методологию не интересует, как мир устроен сам по себе. Методологию это не интересует. Более того, она отрицает саму возможность существования раз и навсегда данного мира, который предполагает наука, выделяя идеальные объекты и оперируя с этими объектами.

Деятельностная методология начинается с вопроса: как вещь реагирует на факт её изучения? Первоначально у методологов Московского Методологического Кружка был заход со стороны науки. Но при этом изначально отрицался (не принимался) ряд оснований или посылок, на которых строилась естественная наука. С самого начала было понятно, что общественная наука, копируя эти основания, просто „пролетает“ мимо цели — на самом деле, не обществом занимается, а формирует мифы, которые застилают глаза людям и создают гигантские проблемы.
Георгий Петрович Щедровицкий здесь даже разного рода метафоры, очень яркие, использовал. К примеру, он утверждал, что все люди, которые существуют вокруг — живут, ходят, работают, общаются друг с другом с надетыми на голову „вёдрами“. И то, что они, якобы, видят — это просто написано на их „вёдрах“ изнутри. То есть „внутреннюю стенку“ видишь и думаешь, что это вот так на самом деле всё устроено. А действуешь при этом совсем в другом мире.

Он говорил, что самое жуткое, что есть в нашем обществе, это то, что у людей нет смелости снять эти „вёдра“, и взглянуть на тот реальный мир, который их окружает, и в котором они, на самом деле, живут и работают. Действуя, попросту, с закрытыми глазами, мы всё время натыкаемся на разного рода проблемы и неприятные обстоятельства, вместо того, чтобы снять и посмотреть, с чем же мы, вообще, имеем дело.

Вот эти „вёдра“ на головы надела нам эта наша незабвенная „общественная наука“ во всех её разнопредметностях. Своё дело сделала социология, своё дело сделала экономика, своё дело сделали финансы, своё дело сделала психология и целый ряд других, якобы, наук. И все они исходят из предположения, что есть неизменные идеальные объекты. На вопрос: „Как вещь реагирует на факт ее изучения?“ — наука (любая!) говорит: „Никак“. Это принципиальное основание. Существует предположение: мы изучаем объект, и этот объект от нашего изучения не меняется. В естественных науках, как я уже сказал, это было достаточно правдоподобно в XVII веке. Хотя сейчас физики уже начинают понимать, что это уже не совсем так.

Например, в экономике основным объектом является „человек экономический“, homo economicus, и известны его характеристики, взятые из психологии. Якобы, это такой урод, который на всё реагирует однозначно: где бы подешевле и побольше ухватить. Больше, вообще, он ни на что не реагирует. Бежит туда, где дёшево, пытается продать подороже. И больше у него никаких характеристик нет. Все эти „кривые спроса и предложения“, которыми на первом курсе наших студентов оболванивают, они все исходят из этого предположения. При этом, когда мы этого „человека экономического“, якобы, изучаем, то он тоже никак не реагирует, на наши знания. Так подспудно предполагается в экономической науке, поскольку это такая конструкция, на самом деле не человеческая, выдуманная, но относительно которой построены те или иные экономические теории.

То же самое с финансами. Когда мы говорим, что там какие-то денежные потоки куда-то движутся, и мы их выявляем, то мы предполагаем в наших теориях, что эти денежные потоки не изменят своего направления. Вот как они двигались, так они и будут двигаться, если создать соответствующие условия. В жизни всё совсем не так.
Когда люди-практики начинают с этим делом иметь какое-то отношение, то очень быстро выясняется, что все эти „человеки экономические“ — полная выдумка, к жизни людей и общества не имеющая отношения.

„Человек психологический“ — то же самое. Предполагается, что у индивидуального человека есть психика, что на психике человека или в психике человека есть то, что называется „мышлением“, и это „мышление“ построено по совершенно определенным законам и тем же самым (что у естественных наук) основаниям. Что те знания, которые психологи выявляют, например, характеристики человека — „холерик“, „флегматик“… и так далее — это неизменно и непреходяще. И если ты не холерик, то ты, обязательно, либо флегматик, либо сангвиник, либо ещё кто-то там четвертый.

Или, например, как у Фрейда: всё, что ни делает человек, всё от его либидо. То есть самое главное человеческое основание — это любовное основание, отсюда все остальное, что происходит с человеком.

Был такой американский философ-системщик Уэст Черчмен. Он — известный мастер афоризмов. Один из них любил повторять ГП, поскольку классно было сказано. Он сказал, что „когда мы в мышлении ошибаемся, это от естества, когда правильно мыслим — это от искусства. И поэтому психология, которая интересуется естеством мышления, изучает только ошибки“. То есть психологи изучают ошибки мышления, а вовсе не само мышление.

Если человек ошибается в мысли, то это отражается у него на его „естественных проявлениях“: например, он начинает нервничать, суетиться. Деятельностный подход и, соответственно, деятельностная методология, с этого и началась. Когда было понято, что не только вещи зависят от человека…

Понятно, что многое из того, что мы вокруг видим, это является теми или иными результатами деятельности людей: что-то впрямую сделано людьми, что-то людьми преобразовано, обыскусствлено и так далее. Даже такие, казалось бы, естественные объекты, как, например, горы — и то, они являются „горами“ только потому, что человек определённым образом устроен, и у человека есть совершенно определённые возможности их выделить из окружающего ландшафта. То есть сначала он своим сознанием этот объект отделяет, например, от „низменности“, и тем самым он его, фактически, уже обыскусствляет.

Но мало того, что вещи зависят от людей, начиная от простейших, типа столов, которые сделаны людьми, и кончая вот такими природными объектами как, допустим, какая-нибудь сверхновая звезда. Вот, вроде бы, она там, Бог знает, где, как далеко в космосе. На самом деле, если бы у человека не было определённой деятельности по вычленению из всего вот этого космического хаоса совершенно определённых (и в этом смысле — искусственных) объектов, то никаких бы „сверхновых“ и прочих других вещей тоже не было бы. Люди бы не могли отличать среди этих звезд, где планета? Где, соответственно, очередное Солнце? Где, там, белый карлик? Где чёрный? Где дыра? И так далее.

Еще раз повторяю: принципиальность состоит в том, что то, что мы называем „природой“, „искусственными“ и „естественными“ объектами — это уже просеяно через искусственную деятельность людей. У дикаря, когда он глядел на эти светящиеся точечки на небе, были совсем, как вы, наверное, понимаете, другие представления. Никаких планет он там, в принципе, не мог выделить, поскольку не было соответствующей деятельности — искусственной, и именно человеческой деятельности. Для какого-нибудь муравья никакого космоса тоже нет и быть не может. Даже для какой-нибудь кошки, более организованной, чем муравей.

Но, самое удивительное, и самое парадоксальное, что было положено в качестве принципиального основания деятельностного подхода, является то, что вещи, когда мы к ним любым боком касаемся — они меняются сами, звездочка превращается, например, в планету благодаря деятельности человека. Но и человек меняется от факта изучения звездочки или атома, или ещё чего-то другого. Все, скорее всего, подсознательно понимают, что профессионал очень сильно отличается от непрофессионала. Спрашивается: чем? А вот тем, что у профессионала были получены знания о чем-то, и эти знания изменили самого человека. Они изменили объект, и объект, т. е. вещь, которую человек изучал, изменил его самого.

Даже физика это уже стала осознавать. В зависимости от того, как мы смотрим на ту или иную частицу, и каким способом мы её берём, именно деятельностным способом ухватываем в процессе изучения, она то „частицей“ становится, то вдруг почему-то „волной“, то ещё чем-то, то „дырой“, например.

А общественные „науки“ — это совершенно удивительная и парадоксальная вещь — мало того, что они с самого начала, в общем-то, являются „уродцем от рождения“, т. е. неправильно построенной наукой. Но, казалось бы, давно пора от этого отказаться. Давно пора снять „вёдра“ с голов, на которых написано, что есть „человеки экономические“, „психологические“ и прочие разные другие; что можно, якобы, до сих пор пользоваться экономической теорией, чёрте когда построенной Адамом Смитом или Давидом Рикардо (как известно, она до сих пор кафедрами экономической теории вдалбливается). Как будто, ничего не произошло в обществе и в экономике с тех пор.

Но с точки зрения деятельностного подхода принципиально важным является следующее: изучая любые общественные объекты, будь то человек, будь то группа людей, будь то общество в целом, будь то экономика, экономическая какая-то система или еще какая-то человеко-машинная, разного рода технические системы, типа энергетических систем — мы сами включены в эти объекты. То есть, изучая их, мы фактически раздваиваемся и сами находимся внутри. Как только получают люди какое-то знание о себе, они начинают меняться… Я об этом и на прошлых занятиях много раз говорил. Это — совершенно принципиальная вещь!

Точно так же, как женщина, поглядев в зеркало и увидев, что у неё там где-то морщинки появились или какие-то другие изъяны, мгновенно начинает себя менять. И любые общественные организованности тут же меняются, получив о себе то или иное знание.

То есть вот это первое принципиальное основание, на котором построена естественная наука, что объект не изменяется при получении знаний о нём — оно просто не выдерживает никакой критики применительно к общественным объектам. Общество стало меняться не тогда, когда большевики революцию сделали в Советском Союзе, а тогда, когда „Капитал“ Маркса впервые увидел свет, и его кто-то в обществе прочитал. Вот, как только его прочитали (а Маркс достаточно основательно, как в зеркале, отразил устройство того капиталистического общества XIX века, в котором он жил), это общество тут же начало искать возможности ухода от этой „картинки“.
И все последующие крупные экономисты, финансисты и прочие, в том числе, социологи, стали крупными только благодаря тому, что они пытались найти альтернативные ходы и альтернативное устройство общества — описать и задать, то есть, как бы, подтолкнуть в другую сторону. Это сделал и Иосиф Шумпетер: когда он писал „Теорию экономического развития“, он впрямую говорил о том, что его задача — написать такую теорию, которая была бы альтернативной марксистской.

Это же самое говорил и Макс Вебер, который, опять же, в пику Марксу, задал совершенно другие основания для устройства общества и его изменения: не развитие материальных производительных сил, как у Маркса, а культурное начало, культурную нормированность, показывая тем самым, что капитализм мог возникнуть только в совершенно определённым образом этически устроенном обществе. Сначала протестантские общины у себя внутри выработали определенный способ работы и жизни, а потом, соответственно, это распространилось на более широкие общественные организованности — так, по Веберу, возникло то, что стало впоследствии называться „рыночной экономикой“, или просто „капитализмом“. В других странах, где не было подобных протестантских общин — и Макс Вебер это совершенно достоверно показал, за что он считается классиком — и производительные силы развивались еще похлеще, чем в Европе, и деньги были, и рынки были, и всё остальное было, а капитализма не было. И до сих пор нет в каком-нибудь, там, Китае или ещё где-нибудь, в Индии, например.

Но люди очень сильно меняются после того, как получают о себе какие-то знания. В деятельностной методологии это принципиально!

Никакие научные теории эти вещи не умеют делать, хоть застрелись. До вас очень многие пытались вступать в соответствующие дискуссии: как и за счёт чего можно работать с такими объектами. С одной стороны — изучения, а с другой стороны — действия, которые, с одной стороны, меняют объект, когда узнают о нем что-то, а, с другой стороны, сами при этом меняются. Ни одна теория на это не способна.

И эта посылка была одним из первых шажочков, одним из первых оснований деятельностного подхода и, собственно, началом разработки такого интеллектуального аппарата, мыслительного аппарата, который мог бы работать вот с такого рода объектами — меняющимися и меняющими людей.

И ещё один пункт тоже очень важен. Наивные натуралисты, так скажем, думают (и это не врожденная, а  приобретенная „вещь“ в жизни вот этих натуралистов, коих много вокруг нас), что есть некий объективный мир, вот там за окнами, вне нас. И он какой-то такой, там, от Природы или от Бога созданный, главная задача — только выявить, как он устроен. Как говорил тот же самый Ньютон: „мир устроен как часы, и наша задача — узнать, как работает механизм этих часов“. А „часы“, вроде, как бы, от Бога, или от Природы, как теперь принято называть.
Но если внимательно посмотреть, миллион фактов можно привести, и миллион примеров на этот счёт — объекты таковы (объекты изучения и объекты действия), каковы наши знания о них. Как только у нас знания меняются, объекты тоже меняются, и меняют нас, вдобавок. Мы уже не такие, как были до этого нашего нового знания. Современные люди радикальным образом отличаются от каких-нибудь средневековых, а тем более, от древних людей только потому, что, с одной стороны, они много чего узнали о мире, и много чего сделали по отношению к этому миру (хорошего, плохого — это другой вопрос), и этот мир и эти знания изменили этих людей. И
нынешний человек о двух руках и о двух ногах, и древний человек о двух руках и о двух ногах, но это — совершенно разные существа.

Но, вообще, „просто человека“ не существует. Та совокупность особей, которые здесь сидят, и которые там, за окном ходят — вы все разные. И то, что у нас две руки, две ноги — это не главная характеристика человека. Это просто характеристика некоего биологического материала, на котором сидит „нечто человеческое“. А это „человеческое“ совсем разное у всех. И вот это шокирующее многих утверждение Георгия Петровича Щедровицкого о том, что он вообще не понимает, „что такое человек?“, когда ему говорили: „А как же человек? Ведь у него есть права“. У него есть всякая другая фигня. Но, на самом деле, если начать разбираться, права есть не у „человека“, а у „гражданина“. То есть у определённой искусственной конструкции, которая посажена на биологический материал, опять же (мы потом ещё специально будем говорить, каким образом это делается; но это давно делается, совершенно сознательно и искусственно делается). И права есть только у этой искусственной конструкции, называемой „гражданин“. Так же, как и у этого стола, тоже искусственной конструкции, есть право стоять в этой аудитории, а, например, не на улице посреди дороги. У него там права стоять нет. Попробуйте вытащить туда, его тут же либо разломают, либо утащат куда-то в другое место.

Точно так же и с человеком: „просто человека“ не существует. Чем больше мы будем пытаться узнать о человеке, тем больше будет меняться человек. Я дальше буду еще специально говорить об этом, но это совершенно фундаментальная вещь. Понятие „человек“, наряду с целым рядом других понятий, таких как „общество“, „мышление“, „деятельность“ — это не определяемые понятия. Определить, что это такое, нельзя. Он постоянно становящийся. Как Мартин Хайдеггер говорил и, на мой взгляд, очень правильно говорил, в этом методологи с ним солидарны, он говорил: „Человек обязан ежедневно подтверждать факт своего существования размышлениями. Если он не размышляет, хотя бы один день, он перестаёт быть человеком“. А величина этой „человечности“ зависит от того, насколько эти размышления, так скажем, фундаментальны. Есть, так, чуть-чуть, а есть крупнее. И это не зависит от того, какой рост у человека, какой вес, какой цвет волос и всего остального. Это всего лишь материальная субстанция, на которой это „человеческое“ сидит.

Но науки, ни естественные науки, ни, тем более, общественные, в том виде, в  каком они сформировались, начиная с XVIII века, эти вопросы просто вообще не ставят перед собой. Видимо, из-за того, что они слишком сложны. Гораздо проще представить, что человек — неизменное телесное существо, имеющее фамилию. Хотя даже это — очень сомнительный факт.

Тот мыслительный аппарат, который применяется для изучения в естественных науках, он неприменим. Нужен другой. Конечно, нужно знать, в чём мы живём, что мы из себя представляем. Но тот набор мыслительных средств, таких как, например, „определения“, которыми пользуется любая наука, он просто неприменим по отношению к этим объектам. Вообще, неприменим. То есть, как только мы его применяем, мы на себя „ведро“ одеваем, и мы, на самом деле, не про человека уже говорим, а про эту выдуманную вещь, которая у нас на „внутренней стенке ведра“, может быть, нами же и нарисована.

Все, вроде бы, знают, что уголь — горючее вещество. Но от природы он — негорючий. Это, может быть, сложно понять с ходу. Как бы считается, что это — его „естественное свойство“. Но это не так. От природы уголь не горит. Он горит только в определённой деятельностной ситуации, когда дикарь первый раз сделал печку, и внутри этого способа работы и его искусственной деятельности он зажег уголь определённым образом. Точно так же мы можем спросить: металл горит или не горит? Вообще-то, не горит, но если мы построим домну, он загорится.

У химиков всего три логические операции. Чуть попозже химики придумают ещё четвёртую, пятую, шестую, и будут делать уголь прозрачным. Это для меня не представляет никаких сомнений. Все свойства всего на свете, что бы мы ни имели в виду, не от природы. Всё это, так или иначе, вставлено в тот или иной способ работы людей. Для дикаря уголь был, к примеру, метательным орудием. И он его выбирал среди других, например, среди песчаников выбирал кусок какого-нибудь антрацита, только потому, что он при попадании в голову не рассыпался. Значит, он был хорошим метательным орудием. Но „уголь — метательное орудие“ только в этом способе работы. А, например, когда появились химики и стали выяснять, как с веществом можно работать и его менять, выяснилось, что уголь ещё к тому же и кладезь всяких разных химических соединений, из которых капроновые чулки можно делать и много чего ещё. То есть „уголь — химическое сырье“ не само по себе, а только в определённом способе работы. У этого
угля ещё может быть миллион разных потенциальных свойств, но это выяснится только тогда, когда будут построены соответствующие способы работы с этим материалом.

А науки исходят из такого, совершенно тупого, предположения, что уголь сам по себе вот такой, какой он есть. Хотя для дикаря он не был горючим веществом, и тем более не был никаким „кладезем химических элементов“.

Например, вы же подразумеваете под „техникой“ то, что у меня лежит на столе и записывает. Вот это записывающее устройство. Или вот этот телефон. Или вот этот компьютер. „Техника“ — это не этот предмет. И не все эти, которые я назвал. Если я этот предмет выбрасываю на помойку, он перестает быть „техникой“. Если я его привожу куда-нибудь в Папуасию и отдаю какому-нибудь папуасу, он перестает быть техникой. Он становится куском железа, как Вы сами сказали. Смотрите: „техникой“ является, во-первых, этот предмет, технический; во-вторых, я, имеющий способ работы с этим предметом; и, соответственно, третье — деятельность, куда я это всё
помещаю. Если бы не было этой аудитории, где надо записывать, если бы не было меня, умеющего работать с этой техникой, это не было бы техникой. „Техника“ — это вот это всё вместе.

А „система“ — это другое совсем. Мы словами жонглируем, а за этими словами ничего нет. „Техника“ — это техника, а „система“ — это система. Это совсем разные понятия. „Система“ — вообще, логическое понятие. Это способ работы — системный, а не какой-то предмет, который мы почему-то называем „системой“.

Но это всё из той нашей родовой травмы, которую нам нанесла в своё время сначала естественная наука, которая теперь пытается выкарабкаться из своих же, предположений. И, в общем-то, не очень хорошо у неё получается — кое-где получается, а кое-где совсем не получается. Там придумывают разные „костыли“, типа „принципа дополнительности“ или „теории относительности“. Вроде, он (объект исследования) от человека не зависит, но… Принцип дополнительности гласит: если мы на него (объект микромира) так будем смотреть, он будет таким; а если вот так измерять, то, почему-то, другим. И при этом одновременно то и другое невозможно, поскольку зависит от способа взятия. В теории относительности объекты тоже объявляются относительными: меняются в зависимости от того, как мы действуем с ними. А с общественными объектами это всё, вообще, „шито белыми нитками“.

Мышление — искусственное. Просто, в принципе, искусственное, а психика — естественная. То, что на психике появляется — это всего лишь некая проекция и отражение искусственного мышления. В качестве метафоры это было сказано как „ошибка мышления“. То есть психологи изучают то, как мышление не должно работать. И не могут изучать, как может работать, поскольку у них в качестве объекта изучения является естественный объект — психика человека. Грубо говоря, в „сером веществе“ никакого мышления никогда не было.

Вот, смотрите, мало того, что разные знания, которые люди получают, меняют нас. Существует гигантское количество понятий (их львиная доля), которые не имеют своего вещественного двойника, или, как говорят, референта. Я надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю. Есть стол, и есть понятие стола. У этого понятия есть вещественный референт, вот он (показывает на стол) или ещё какой-нибудь. На каждое понятие, имеющее вещественного референта, своего двойника вещественного, 400 не имеют таковых. Это посчитали американцы в конце 1970-х годов, по-моему.

Например, самое очевидное. Есть понятие кентавра, мифического существа, но в природе кентавра нет. Есть у нас понятие нуля в арифметике, но вещественного референта нуля нет. То есть единица может иметь своего референта, двойка может иметь референта, а ноль — это „вещь“ такая, одиозная, в арифметике, не имеет вещественного референта. Не имеет вещественного референта в математике символ бесконечности. Бесконечности не существует.

Это всё, как бы, самые очевидные вещи. Но и абсолютное большинство других понятий, которые касаются человека, общества и всего остального, связанного с людьми, соответствующих вещественных, материальных референтов не имеют. Например, „радость“. Покажите мне пальцем на „радость“, если кто сможет. „Демократия“, „финансы“, „жизнь“... Понятие жизни не построено до сих пор. Вот, врачи говорят: „Получил травму, не совместимую с жизнью“. Все понимают, что это такое.

Сколько ни пытались построить понятие „жизнь“, ускользает это. Как только за него берёшься, оно исчезает. Сколько биологи ни пытались построить понятие живого существа, ничего не получилось. Всё сводится к каким-нибудь клеточкам, перетокам протоплазмы из одного места в другое, и не более того. Одни хромосомы делятся, другие соединяются, и это называется „жизнью“. К жизни это не имеет, ровным счётом, никакого отношения. Это нечто такое, что вообще не ухватываемо и не имеет соответствующего референта. Нет соответствующего референта у „деятельности“, нет у „мышления“, нет у „сознания“. То, что в нашей голове врачи пытаются какие-то биотоки найти, это к сознанию тоже не имеет никакого отношения. То есть — гигантское количество таких понятий…

Вот, „общество“, например. Социологи оперируют всякими „общественными объектами“ — группы малые, большие и так далее. Но общество — это не толпа людей.

Сколько людей ни соединяй, общества не появится. Даже само слово „общество“ связано с чем-то общим для всех, с каким-то общением, определённым образом устроенным. Вот в этих наших позитивных науках, к которым относится, в том числе, и социология, эти понятия до сих пор не построены.

Абсолютное большинство понятий, которые в наших головах, или рядом с нашими головами крутятся, и которые мы так или иначе понимаем и с ними имеем дело — они очень специфические. Не такие, как естественные объекты. Клетку хоть в микроскоп можно увидеть, как она свою протоплазму перепускает через какую-нибудь мембрану или ещё через что-то. А это не увидеть. Вот, мы рассуждаем про „экономику“: развивается экономика, не развивается, кризис в экономике, ещё что-то. Мы, вообще, на что смотрим, когда про такие вещи говорим?

А экономика-то где? Показатели — это внешние фиксации… Грубо говоря, можно сказать, что стол — это метр деревянной доски, да? Это определённый показатель, но это же не стол? Нет, конечно. А стол — это нечто другое. На стол хоть можно посмотреть, и можно, там, предположить, что у него какая-то функция есть, что он деревянный, что у него конструкция сборноразборная. Можно его с разных сторон пощупать. А говоря про экономику, мы что
имеем в виду? Это одно из тех многочисленных понятий, которое зависит от того, как мы это понятие положили, да еще это понятие, вдобавок, нас изменило. Это вообще-то нормальным учёным понять невозможно. Просто, невозможно!

С кризисом — то же самое. Ни пощупать его, ни увидеть — ничего такого нет. И наука в принципе не может работать с такими объектами, поскольку они — не определяемы. Какие угодно определения строй — совершенно бесполезно. Не ухватывают они суть подобных понятий.

Особенно наши диссертанты грешат этим непониманием. Выходят и говорят: „Такие-то занимались этим, такие-то, такие-то… У этого такое определение, у этого такое определение, а общего определения так и не построили“.
Вот, смотрите: и не может быть построено! Понимаете? В принципе! Всякое „определение“ — даже само слово за себя говорит: „о“, и дальше — „предел“. „Задание предела“, „о-пределение“. Это всего лишь предел с какой-то одной стороны. С разных сторон будешь смотреть, будут разные определения одного и того же. Со ста сторон посмотришь, будет сто определений. Но ни одно из них целиком не говорит о том, что ты взял в качестве предмета изучения или объекта действия. Просто не говорит, и всё!

Для подобного рода объектов нужно строить совершенно другой инструментарий, который бы позволял не только понимать, с чем ты имеешь дело, ещё и, соответственно, говорить о том, как можно с такими вещами работать. С такими вещами работать так же, как, например, с естественными объектами (типа дерева, растущего на лужайке), нельзя.

Вот ещё три мудрёных слова: все подобные понятия „гетерогенны“, „гетерохронны“, „гетерархированы“. Они в деятельностном подходе — совершенно фундаментальны. То есть, если их не ухватить, не уловить, в чем суть дела, то ни про какой деятельностный подход вообще ничего не поймешь. Не поймешь, и всё тут!» [1].

продолжение Основания деятельностной методологии

Список используемых источников:

  1. Берёзкин Ю.М. снования деятельностной методологии / Ю.М. Берёзкин. — Иркутск : Изд-во БГУЭП, 2012. — 354 с.
Подписаться на блог
Поделиться
Отправить
Запинить
Дальше