Подписка на блог

Customize in /user/extras/subscribe-sheet.tmpl.php.

Sample text.

Twitter, Facebook, VK, Telegram, LinkedIn, Odnoklassniki, Pinterest, РСС JSON Feed

Sample text.

Методологический инструментарий формирующегося мышления

см. Следствие традиционного мышления

«Развитие наук, инженерии и всего остального (разрушение институтов и так далее), привело к тому, что мышление просто стало рушиться. Людям мышление перестало быть нужным. Хейзинга пишет про позднее Средневековье, что в те времена всякое безобразие было. Чего только не было! И смертоубийства, и безбожие, и грехи такие, что нам, вообще, и не снились. Но когда прижимало, общество и каждый человек в отдельности точно знали, что где-то разум есть, и, соответственно, нужно на него опираться. Сейчас это всё привело к тому, что мышление и разум вообще никому не стали нужны. Всегда можно договориться и без этих „глупостей“.

Когда мышление стало разрушаться, это привело к тому, что в своих лучших представителях, на которых это мышление сидело, оно стало дико сопротивляться этому разрушению. „Дико“ в том смысле, что сильно стало сопротивляться. И это сопротивление пошло (там много разных течений было, но если взять в укрупненном виде) в двух направлениях.

Во-первых, возникла мощная попытка комплексировать разнородные знания. То есть появилось много-много разных знаний, которые строились на разных онтологических предположениях, они были несовместимы друг с другом. Мышление в таких условиях жить не может. Поэтому возникла мощная попытка найти мыслительный, рациональный способ их совмещения, или, как стали называть, „комплексирования“. Это всё вылилось в мощное движение, которое стало называться „системным подходом“.

Это — середина XX века. Причём обратите внимание, это возникло не только в нашей стране. То же самое возникло, прежде всего, на Западе. Причём, там это было совершенно изолированно от того, что делалось в Советском Союзе. В Советском Союзе ММК и другие философы, которые работали параллельно с ММК, не имели доступа к тем литературным источникам и к тем результатам, которые на Западе получались. Вы знаете, существовал „железный занавес“ и, соответственно, вся так называемая „буржуазная литература“ фильтровалась и сюда не пропускалась. И, тем не менее, системный подход возник и на Западе, и в России. Причем, совершенно изолированно и в совершенно разных версиях.

Людвиг фон Берталанфи, который считается родоначальником западной ветви системного анализа и системного подхода, собственно, так и утверждал, что „системный подход нужен для того, чтобы компенсировать ограниченность частных наук“. У частных наук всегда частный взгляд, а мир един, и разные науки смотрят на него, как бы, из разных „дырочек“. Системный подход был попыткой преодолеть эту ограниченность предметности научных знаний, разнопредметности знаний.

И в нашей стране те представления о так называемом „системном подходе—2“ (если тот, западный, считать номер 1, а этот, который возник в рамках ММК, номер 2), они тоже в этом направлении работали. Это тоже было попыткой преодолеть научную ограниченность.

И второе усилие мышления, сопротивляющегося разрушению: разработка онтологии и теории деятельности. Это уже 1970-е годы. Опять же, это происходило и на Западе, и в нашей стране. Вы можете взять одну из известных работ экономиста австрийской школы Людвига фон Мизеса „Человеческая деятельность: трактат по экономической теории“.

Деятельностный заход на экономическую теорию. И то же самое, опять же, в ММК. Там просто впрямую — создание теории деятельности и попытка вычленить самые принципиальные онтологические предположения так называемой „деятельностной онтологии“.

Всё это было, во-первых, мощным сопротивлением разрушению науки и научного мышления. А, во-вторых — рефлексивным заходом относительно самой науки.

Итак, кроме системного подхода как способа преодоления ограниченности частичных предметных научных знаний, развитие получила философская рефлексия самой науки. Это, опять же, в середине XX века шло параллельно и на Западе, и в Советском Союзе в рамках ММК. Причём, ещё раз повторяю, совершенно изолированно. Они абсолютно никак не были связаны друг с другом. Это — такая своеобразная мистика: когда человеческое мышление сопротивляется своему разрушению, и оно совершенно в разных местах вынуждает людей думать и размышлять об одном и том же.

На Западе в этом направлении работали, прежде всего, Карл Поппер и Имре Лакатос. У Карла Поппера знаменитая его книга „Логика и рост научного знания“. У Имре Лакатоса это „История науки и ее рациональные реконструкции“. Опять же, это такое рефлексивное изучение того, как наука устроена. Кроме того, Томас Кун — это тоже знаменитый американец. У него есть книга про научные революции. И Поль Фейрабенд. Он немец, но жил и живёт (не знаю, сейчас живёт или уже не живёт), ещё совсем недавно жил во Франции. У него есть книга про культурный анархизм. Это — наиболее яркие представители, которые с разных сторон показали то, что я сейчас в нескольких словах сформулировал. И там просто впрямую было показано, что наука и её разработки ничем не отличается от мифов, от религии и от всего остального, подобного. То есть это такой замкнутый институт, который сам себя воспроизводит и сам себя же и подтверждает. Не более того.

И то же самое было в рамках ММК в СССР, автономно от Запада. Есть огромные циклы работ, есть в архивах ММК обсуждения, причём, многолетние обсуждения, которые записывались на магнитофон. Таких (показывает на тот, что на столе) магнитофонов тогда не было. Это были большие магнитофоны, такие, двадцатикилограммовые, на бобинах. На них все дискуссии записывались, а потом это всё перепечатывалось. Это был гигантский труд машинисток, которых нанимали за собственные деньги и они всё это перепечатывали.

А результат был и на Западе, и в СССР, фактически, один и тот же — то, чего в принципе не учитывает ни одна общественная „наука“ из тех, которые я перечислял, и из тех, которые не перечислял, включая и психологию, и всё остальное. Общественные дисциплины вынужденно сталкиваются с активными объектами, обладающими собственной активностью. Ни в одной общественной „науке“ — ни в экономике с её „человеком экономическим“, ни в психологии с её естественной психикой и „дрыганьем“, как ножка у лягушки — собственная человеческая активность вообще нигде не присутствует. В социальной науке тоже всё разложено, классифицировано, умерщвлено, в чистом виде, и расписано, что есть такие группы, есть такие, есть у них конфликты, есть у них взаимодействие, пятое, десятое — всё из внешней позиции.

Общественные объекты рефлексивны. Все „общественные науки“ это напрочь отрицают. Что значит, рефлексивны? Это значит простую вещь. Если человеку сказал начальник что-то сделать, он пять раз подумает, прежде чем сделать, а потом сделает наоборот. Но, при этом, сделает вид, что сделал, как сказали. Другими словами, общественные объекты способны оценивать ситуацию, в которую они попадают, или в которую их затягивают и, соответственно, делать собственные выводы из той ситуации, в которой они оказались. А те, кто ведёт себя так, как написано в учебниках, вот этими „рефлексивными объектами“ запросто обыгрываются. То есть если человек знает, что при падении спроса кто-то будет реагировать таким-то образом, как написано в „Экономиксе“, его обыграть — делать нечего. Экономические, социальные, психологические и прочие другие „науки“ этого абсолютно никак не принимают во внимание.

Ну, в психологии когда-то была такая техника, которая называлась „интроспекцией“. Я не знаю, современные психологи знают, что это такое? Это когда ты сам смотришь на себя, на то, что ты думаешь. И понимаешь, откуда, вообще, твое думанье берётся? И как оно у тебя осуществляется? Даже есть такая знаменитая байка, миллион раз повторенная в разных текстах и книжках у методологов. Когда набрали первый набор в „Институт красной профессуры“ (был такой в своё время) на психологический факультет, и два бывших конника, два молодых человека, Петя и Вася, едут в трамвае и читают учебник Освальда Кюльпе. А это был знаменитый психолог, немец, классик тогдашний. Все психологи в то время учились по его учебникам. Один читает: „У человека есть интроспекция“. „Петя, у тебя есть интроспекция?“ „Нет у меня никакой интроспекции“. „Я так и думал: всё врут буржуазные профессора“.

А „интроспекция“ — это, в общем, такой, психологический вариант рефлексии. Сейчас рефлексии вообще нигде не учат. Хотя раньше рефлексия была основной техникой философа. И, вообще, любая философская концепция — это, фактически, рефлексия размышлений философа над той или иной сущностью мира. Сейчас, если спросить наших философов об этом, ну, разве что только слово ещё помнят. А как это делается? И с чем его едят? — редко, кто умеет… А на практике, в жизни люди все рефлексивны, даже если не знают про это. Даже дети.

То, что мы часто видим, когда говорят одно, подразумевают другое, а делают третье — это чисто рефлективные вещи. Но ни одна теория — ни экономическая, ни психологическая, ни социальная — вообще, с этим не работает. Как будто, этого не существует. А это, между прочим, фундаментальная и самая существенная характеристика всех общественных явлений и объектов.

И, наконец, третье, то, что называется „целенаправленностью“.

Мы все воспитаны в Советском Союзе или в духе того, что было в Советском Союзе, до сих пор. Мы все думаем или хотели бы думать, что вот там, где-то у нас наверху, одну правильную цель сделают для всех для нас, и мы все строем туда, соответственно, пойдём. Сказали: „цель — рынок и демократия“, все развернулись и строем туда. Как будто, не было пролито столько крови за то, чтобы, наоборот, оттуда убежать.

А вообще-то, на самом деле, люди так не живут. Люди живут просто совсем по-другому. Один ли человек, семья ли, группа, коллектив или ещё кто-то, или, там, бизнес-структура, они сами выстраивают цели, сами находят нужные средства достижения этих целей, сами преодолевают те обстоятельства, которые им постоянно мешают этих целей добиваться. Но ни одна экономическая, социальная, психологическая и другие науки вообще этот вопрос даже не рассматривают. Как несущественный и не существующий.

Ну, это точно так же, как в физике. Если соответствующих приборов нет, которые бы подтверждали соответствующую теорию, значит, этого явления тоже нет. В общественных науках нет идеализации и нет соответствующих институтов, подтверждающих эти вещи. Их, как бы, и не существует.

Фигура Сороса известна многим. Он пишет о так называемых „рефлексивных структурах“, но он немножко по-другому эти вещи понимает. Он под „рефлексией“ понимает ожидания. Ожидания игроков рынка. Это он взял от Карла Поппера и Фридриха Хайека, поскольку являлся учеником этих двух классиков. У них такие были заходы в их теоретических работах. А Сорос это очень хорошо практически использует. Сначала он в своих книгах „насаживает“ на мозги игроков финансовых рынков, что от их ожиданий рынок меняется. Потом он эти ожидания специальными приёмами формирует, а потом подставляет в нужное место руку. И, соответственно, туда всё и вываливается. Все эти „гранты Сороса“ в том же самом направлении работают. Он специально платит бешеные деньги, например, миллиард долларов может запросто заплатить в год, чтобы обучить много-много специальных болванчиков, которые будут строго по определённым правилам ждать вот эти самые „рыночные ожидания“. А потом, соответственно, с них снять потом миллиардов 15 или 20. И он на протяжении своей жизни это делал многократно, из-за чего его ни американский, ни английский истеблишмент, вообще, на пушечный выстрел не подпускают к себе.

Следствием двух названных выше попыток сопротивления мышления против очень мощных попыток разрушить его обществом XX века явились две вещи. На Западе появились так называемые „гуманитарные дисциплины“, которые были совершенно ненаучного толка: антропология, феноменология, эпистемология… Я назвал всего три, а их — десятка три. Если начать разбираться с ними, то выяснится, что они очень такие „фрагментизированные“, то есть очень узкие, но они построены не как науки. То есть там не выделяется идеальный объект и там не проводится исследование относительно проверки эмпирическим материалом реальности или реализуемости этого идеального объекта.

„Антропология“ — это не наука. Так же, как „феноменология“. Вы когда-нибудь читали Эдмунда Гуссерля? У него первая часть его „Феноменологии“ показывает всю бредовость этой позитивной науки, с которой он всю жизнь боролся. А потом дальше строит то, что стало называться „феноменологией“. И вот, если наша СМД-методология ещё неизвестно, когда станет признанной в мире, то в мире существует несколько миллионов феноменологов, гигантские международные конгрессы феноменологов ежегодно проводятся.

Многие не строят идеальных объектов. Допустим, в искусстве не строятся идеальные объекты. Математика не строит идеальных объектов, поскольку это тоже не наука. Вообще, пиетет перед наукой — это только в нашей стране.
И, видимо, это — последний излёт.

Я пересказать феноменологию не могу. Это достаточно сложная и очень строго логизированная дисциплина. Когда показывается, что у вас (у людей), соответственно, кроме „ноуменов“ (названий), существуют ещё „феномены“ в работе вашего сознания. И вы эти феномены, во-первых, мало того, что различаете, поскольку ориентируетесь в мире, а, во-вторых, вы их ещё интендируете (т. е. выносите во вне). Это (показывает) — феномен тумбочки, это — стола, это ещё чего-то. И это достаточно строгая логическая дисциплина.

„Дисциплина“, в отличие от „предмета“ — это то, что строится как дисциплина (например, как дисциплина в школе, когда оценивается правильность поведения, когда ты должен определённым образом себя вести). А „мыслительная дисциплина“, когда ты выстраиваешь правильно мысль, рассуждение или ещё что-то.

И в феноменологии, и в антропологии (как рассуждении о человеке) не строится идеальных объектов, и не строятся соответствующие институты, которые бы доказывали, что тот или иной объект существует. Просто, по-другому работают.

Тогда же, собственно говоря, вот этот разлом и произошел, когда, с одной стороны, продолжали существовать „предметы“ (а наука всегда предметна, у неё всегда есть предмет). А, с другой стороны, появились „дисциплины“. „Дисциплина“ — это, опять же, по принципу, дисциплина ума или дисциплина чего-то другого.

В этом же русле в СССР появилось то, что стало называться „системо-мыследеятельностной методологией“ или „СМД-методологией“. Это детище ММК и Георгия Петровича Щедровицкого, в частности, поскольку он там основной вклад внёс. СМД-методология — это попытка построения логического аппарата для конструктивной работы. Смотрите: логического аппарата для работы. Не для описания объектов, а для того, как можно работать с так называемыми массовидными, или популятивными, объектами, включенными в нормативно заданные культурой деятельностные процессы. Очень длинно, очень нудно, но здесь слова все значимы.

Это то, что мы здесь на перерыве обсуждали, что у отдельного человека деятельности никакой быть не может. СМД-методология принципиально исходит из того, что деятельность имеет собственную субстанцию. Она вне людей, а людей она только использует, втягивает и, соответственно, либо заставляет что-то делать, либо перемалывает, либо ещё что-то. Много разных процессов в деятельности существует.

Но все эти процессы популятивны. Что значит популятивны? Это как популяция в биологии — когда много особей, они, вроде, все каждый сам по себе, но, в то же время, они живут похожим образом… Деятельность устроена популятивным образом. Есть популяция экономистов, есть популяция… социологов и так далее. Эмпирия таких объектов достаточно очевидна.

Если бы вы взяли и в ночное время где-нибудь на крыше установили телекамеру, которая снимала бы автомобильное движение по улице, а потом взяли бы и в ускоренном режиме прокрутили то, что там запишется. Это было бы так: т-т-т-т, раз — остановились, т-т-т-т, раз — остановились, т-т-т-т, раз — остановились…

И так оно на самом деле и происходит, если посмотреть. Светофор включает зелёный, все машины поехали одинаково. Светофор красный — все остановились. Отдельные придурки есть, но это — придурки. Которые выламываются из общего строя, и с которыми гаишники борются. Они (гаишники) всех загоняют в эту популятивную составляющую, когда отдельного водителя и отдельного человека нет. А есть некий деятельностный процесс.

То же самое — посмотрите, как вы себя ведёте, допустим, в университете или на любой другой работе. В нужное время все толпой приходят. В нужное время все толпой уходят. Когда перерыв, все уходят в соответствующее место. И так далее. Прозвенел звонок — все пошли, расселись, преподаватель за тумбочку, эти — за столами… Звонок прозвенел — все вышли, по коридорам потолкались и опять разошлись по аудиториям. Это происходит повсеместно. И там отдельных людей нет, там вот эта — популятивная, культурно организованная процессуальность. Она людей захватывает, и, соответственно, их тащит.

Ещё раз повторяю: те, кто не выполняют правил — придурки. Татьяна Ивановна Заславская в 1970-х годах придумала для этих придурков термин „человеческий фактор“. Когда, допустим, лётчик срабатывает плохо и самолёт разбивается, говорят: „Причина — человеческий фактор“. То есть придурком оказался, не по правилам действовал.

В аэропортах, в учреждениях, везде люди себя ведут соответствующим образом. Созданы гигантские человеко-машинные системы типа Интернета, типа транспортных, энергетических и других подобных систем.

Если в 1960-х —1970-х годах, когда я учился, там одну двойку получил — тебя просто раз, и уволили из университета. Выгнали, и всё. Вот, у нас был такой профессор Лейфман (никогда его не забуду), он у нас вёл линейную алгебру (это было на первом курсе). Меньше 15 двоек в группе у него не бывало. Как только ты двойку получил по линейной алгебре, считай, что всё: ты на втором курсе учиться уже не будешь. То есть в принципе не могло быть так, как у нас сейчас: 20 задолженностей и некоторые тянутся на пятом курсе аж ещё со второго курса. Почему? Причина-то простая. Университет большой, ему нужно строить, ему нужно пятое, десятое,… профессоров кормить. И, соответственно, из совершенно других соображений их не выгоняют. Отсюда вынуждены правила корректировать. Вызывает нас соответствующий проректор и говорит: „Нельзя“.

Я помню, например, у меня на паре сидит девушка, она в какой-то момент достает губку и начинает чистить свою обувь. Или, что чаще, конечно, красится. То есть они, что ли, не осознают, где находятся?…

Это просто большие дети. Детей, начиная с младенческого возраста, всё время нужно заставлять: заставлять есть, заставлять говорить, заставлять ходить. Сами они ничего делать не умеют и не хотят.

Виноваты не дети, виноваты вы, преподаватели. Потому что у меня даже телефонов нет на столах, я уж не говорю про губку. Я просто в начале наших занятий всем объявляю свои организационные требования. Я говорю: „Вы, пожалуйста, что угодно делайте. Но: телефон увижу на столе, один балл штрафа из итоговой 100-балльной оценки. Заговорил — одно предупреждение. Второй раз — балл штрафа“. Пару раз получит человек публичные штрафы, глядишь — всё: телефонов нет, никаких губок тоже нет.

Организационные вещи сильнее любых убеждений. Этот механизм — „машина“, которая тебя вынуждает определённые вещи делать. Студент сюда вставляется, и если эту организационную машину выстраиваешь правильно, он будет делать то, что нужно. И, кстати, всегда люди (даже, если не о студентах речь) выполняют норму только тогда, когда есть специальные механизмы, заставляющие их эту норму выполнять. И по-другому не бывает.

Вы знаете что-нибудь про институт личности? Что такое „личность“? Вот, в нашем сегодняшнем понимании говорят: нашли ночью бомжа, валяющегося в канаве, и милиционер говорит: „Нужно установить личность“. Это означает, что нужно установить фамилию и адрес, где тот живёт. А „институт личности“, когда он формировался в эпоху Просвещения, предполагал совсем другое. В понятии „личность“ существенны три момента: должна быть „личина“, должно быть „лицо“ и должен быть „лик“. В смысле, божий лик, как бы, божественное освещение. Соответственно, „личина“ — это телесное. То, что у нас сейчас „личностью“ называют, означает теперь простую вещь — установить, чьё тело нашли в канаве. К личности, по понятию, это не имеет прямого отношения, поскольку тела есть у всех.
А „личность“ формировалась в Новое время как такой „сверхчеловек“. Смотрите, когда кто-то, с одной стороны, осваивал все правила общежития, и тогда у него появлялась возможность „выпендриться“, то есть выйти за границы этих правил. Про такого говорили: „Личность! Этому можно“. „Прогресс“ осуществлялся за счёт таких личностей, которые, в первую очередь, заботились не столько о своей личине, сколько о своем лице, чтобы, не дай Бог, его не замарать, это лицо. Тем более, в канаве.

Был такой случай в Новосибирске. Он читал лекцию, в Новосибирском университете собралась большая толпа. Он читает лекцию, закончил, вопросы, там, были. Его, как правило, всегда окружала толпа и ещё вопросы задавала. Один подходит и говорит: „Я — аспирант (называет фамилию академика, своего научного руководителя), я так проникся вашей лекцией, что я тоже решил стать методологом“. ГП говорит: „Нельзя“. Аспирант: „Почему, нельзя? Я приложу все усилия“. ГП говорит: „Да нет, нельзя“. Аспирант: „Да почему, нельзя-то?“ Он говорит: „Потому что методолог уже есть, двух не надо, двух не бывает“. Остальным нужно правилам подчиняться.

Но некоторые не соглашаются с ГП. Например, Попов Сергей Валентинович не согласился с тем, что методолог может быть один. И, смотрите, какой вывод из этого следует? А из этого следует совершенно прямой вывод: нужно проблематизировать то, что сделал Георгий Петрович, то есть „растоптать“, попросту говоря. Показать, где это не работает, или вообще не работает, и встать на его место.

Аппарат СМД-методологии позволяет все такие популятивные системы, которые культурно нормированные и деятельностные, проектировать, практически реализовывать и развивать. Причём, без использования предположений науки. Этот аппарат строится на других основаниях — не на тех, про которые я уже который день говорю. Нет этого здесь, совсем другие основания. Нет идеальных объектов. Ведь наука всегда предполагает, что идеальные объекты существуют сами по себе. Например, психологи предполагают, что объект их исследования — психика — существует сам по себе, независимо ни от чего. Как и любая другая наука — как физика, как биология, как любая другая. А у системо-мыследеятельностной методологии нет такого предположения.

Там прямо противоположное предположение: все объекты являются следствием деятельности или действий людей.

Объект (любой) — это всегда следствие деятельности, её организованность, а не исходная посылка.

Смотрите, обычно, как говорят? Если есть две пары башмаков, одна советская, другая итальянская, бессмысленно их сравнивать, поскольку это уже результат соответствующих деятельностных процессов. Нужно сравнивать, как был устроен деятельностный процесс в Советском Союзе по производству обуви? И как у итальянцев? Или бессмысленно сравнивать советский телевизор и японский. Это уже поздно сравнивать, и бессмысленно исследовать. Нужно, соответственно, отступить на шаг назад и посмотреть: а как это всё делается? А делается по-разному. Точно так же, как Мерседес на соответствующем заводе, и наши Жигули на „ВАЗе“.

Наука только этим и занимается. А деятельностная методология занимается другими вещами. Она, вообще, не пялится в этот объект. Она смотрит: как делают? Как устроено то, с помощью чего делают? Как это организовано? А башмаки сами вывалятся, или Мерседес сам съедет, если ты будешь правильно делать — в этом основной заход. Поэтому нельзя говорить, что они делают одно и то же. Они делают просто принципиально разные вещи.

Онтологическая картинка или онтологические предположения, на которых строится СМД-методология, обычно у методологов рисовались в виде такой структурной схемы. Эта схема называется „схемой мыследеятельности“.

Фрагмент схемы мыследеятельности:

Центральным слоем, как „шампуром“, на который всё „насажено“, является слой, который называется „мысле-коммуникация“. Смысл дела здесь состоит в том, что два человечка (у них даже разными цветами покрашены головки) они разные.

Смотрите, экономическая наука предполагает, что все экономические субъекты, или все „человеки экономические“, одинаковые. Они все одинаковые придурки, которые гоняются только за дешёвым товаром и стараются продать как можно дороже. У них только одни эти предпочтения, и никаких других. Они все одинаковые.

СМД-методология исходит из того, что деятели — разные. Они просто, по принципу, разные. И то, что говорит один (обозначено стрелкой)… Кстати, там три черточки на стрелке, включая центральную — это, как раз, такое, нормативное обозначение „текста“, который, с одной стороны, должен транслировать то, что в слое „мышления“ делается, а, с другой стороны, учитывать то, что в нижнем слое делается — в слое, как они это называют, „мыследействования“. И говорится одно, а понимается другое. Поэтому там стрелочка, которая идёт к другому, она другого цвета.

И проблема в любой мыследеятельностной структуре состоит в том, чтобы согласовать понимание… Тот, кто понимает (тот, что справа), он должен реконструировать позицию вот этого, который слева. И, соответственно, скорректировать свои структуры действий. Иначе кооперативной деятельности не будет.

Я недавно читал совершенно потрясшую меня вещь. Оказывается, корпорацию „Sony“ (не знаю, знаете вы эту историю или нет?) возглавляет специалист по детскому воспитанию. Как это ни парадоксально. То есть начинал он с того, что в детских садах работал, потом в младших школах работал, а потом стал президентом корпорации „Sony“. И он придумал такую вещь, из-за чего эта корпорация „Sony“ до сих пор на гребне находится, как известно.

У них, в головной компании, которая располагается в Токио есть отдел проектирования, состоящий из 30 человек, которые работают непрерывно. При этом непосредственно проектированием занимаются лишь 3 человек из 30. Знаете, чем занимаются другие 27?

Они вообще появляются в этом своем офисе крайне редко. И, в основном, занимаются тем, что без конца ходят по школам, по детским садам, по вузам, по другим учреждениям, и просто смотрят, где ещё может возникнуть потребность в их продукции? И какая?

Смотрите, цель деятельности корпорации „Sony“ вырабатывается не в самой корпорации, а в тех местах, куда эта „Sony“ потом попадёт. И как только они ухватывают, что там, у младших школьников, например, как-то наушники не так работают, ушки болят после этого, тут же делается сигнал, и они это дело перепроектируют и быстро выпускают в новом варианте.

Поэтому эта картинка, она, в общем, про это. Деятельность всегда кооперативна, и она всегда связана через мысле-коммуникацию. Мыслекоммуникация предполагает организацию, с одной стороны, деятельности, с другой стороны, мышления через передачу соответствующих текстов. И эти тексты должны пониматься. Смотрите, не узнаваться, а пониматься.

Но понимание, в отличие от узнавания, предполагает мыслительную реконструкцию позиции (т. е. способа работы) другого, который находится в кооперации.

Наши системы деятельности вообще никак сюда не укладываются. Они просто все разваленные. Особенно сейчас, в рынке. Там каждый сам по себе, и каждый — кто во что горазд. Нигде в мире этого уже нет давным-давно. Нет никакого вот этого „дикого“ капитализма, на котором сейчас всё строится у нас.

Каковы основные посылки, на которых всё построено? Основа — это „деятельностная позиция“. Не надо путать с человеком. Хотя я здесь фигурки человека рисую, но это всего лишь такое условное обозначение обустроенного места, куда человек может войти. Рисуется так называемая „позиция“. Позиция предполагает человеческую активность, вооруженную соответствующими средствами или инструментами деятельности.

В деятельности в прямом смысле слова — „людей нет“. Точно так же, когда гаишник смотрит за потоком автомобилей. Он же там не видит отдельных людей. Он потом к отдельному водителю подходит и говорит: „Ваши документы“. А вообще-то, когда поток идёт, там людей нет. Когда работает завод или университет, там людей нет. Когда я студентам говорю: „Вы же не люди“, они смеются: „Как это не люди?“ Но, вообще-то, не люди. Вообще-то, они сюда пришли и всё человеческое, кроме способности учиться, должно быть там оставлено — либо дома, либо за дверью.

Автомобиль — это средство. Так же, как средством является дорога, по которой это всё едет. Так же средством регулирования являются знаки, светофоры, разлиновка, бордюры, о которые стукаться нельзя, и всё остальное. Это всё вместе и составляет то, что называется „позицией“.

Вот, вспомните, когда мы говорили про космонавта. „Космонавт“ — это не человек, который туда полетел, по фамилии Гагарин, или ещё кто-то. Это некое человеко-машинное устройство, от которого известно, что ждать. И не более того. Поэтому кого попало туда не посылают. И „космонавт“ появляется только тогда, когда есть вот этот шезлонг, в который он ложится, когда есть соответствующий корабль, который взлетает, когда есть система управления этим кораблем — это всё вместе называется „позицией космонавта“.

Нам психологи задурили голову, так же, как, впрочем, и социологи здесь сыграли значительную роль. Мы различаем этих отдельных биологических индивидов и слишком большое значение им придаём. Но есть замечательная работа, автор — французский философ Анри Бергсон, называется „Творческая эволюция“. Он пытался построить философию жизни. На мой взгляд, он, конечно, не справился с этой философией, но там есть совершенно замечательные проходы.

Например, он утверждает такую вещь. Вот, вдумайтесь. Это, по аналогии, и на людей можно перенести: все биологи нам задурили голову, что растущее дерево — это отдельный биологический экземпляр. Есть корни, есть ствол, есть листья, есть крона и так далее. Обыкновенное дерево, и считается, что это один биологический организм, который когда-то посадили, когда-то он начал расти, достиг зрелости, потом умирает. А он говорит, что на это же самое можно взглянуть совершенно с другой стороны, и построить совершенно другую биологическую теорию. Что само дерево, сам ствол — это всего лишь своеобразный „гумус“, на котором живёт много-много разных организмов, которые весной рождаются, распускаются, потом летом у них наступает зрелость, а осенью увядание и умирание. И можно себе представить, что на одном дереве живёт миллион биологических организмов. Это просто совсем другая картинка.

Теперь дальше. Ещё одной посылкой, ещё одним из условий построения СМД-методологии являлся принцип трансценденции, то есть отчуждение.

Методологическое мышление так же отделено от жизни (реальности), как и научное мышление. Это на предыдущей схеме хорошо видно. Верхний слой „чистого мышления“ отделён от того слоя, где люди коммуницируют, и от того, где действуют. В этом смысле, это — частично научный заход. Наука точно так же предполагает, что их идеальные конструкции находятся по другую сторону, в другом мире, не в том, где мы все сами находимся и живём.

„Мышление“ и „деятельность“ в СМД-методологии отделены принципиально.

„Деятельность“ — это не мышление, а „мышление“ — это не деятельность.

Деятельность без деятеля невозможна, а мышление без мыслящего индивида возможно.

Георгий Петрович Щедровицкий утверждает такую вещь: „мышление — это некая субстанция, которая садится на людей“. И утверждается такая вещь, что „то, что оно здесь на людях живёт, это — случайность. В другом мире оно может быть на пингвинах“, как он говорит. А в третьем, например, на сложно устроенном сайте интернетовском.

Вот, психологи думают, что мышление (как это написано в нашей советской энциклопедии) — это „продукт высокоорганизованной материи, называемой мозгом“. И я говорил, что вот так на тюбик нажал сюда, раз — мысль и вылезла червячком. Но мышления в сером веществе нет. Сколько там ни роются психологи, ну, нет его там.

Теперь дальше: ещё одно обязательное условие СМД-методологии — требование одной онтологии.

Сама СМД-методология возникла, как я уже сказал, на мощной попытке комплексировать разные онтологические предположения и построить общую онтологию, которая называется „онтологией деятельности“. Георгий Петрович так и говорил, что ни в какой природе люди не живут. Это всё блеф, миф и, в общем, ничем не отличается от религиозной веры. Люди живут в деятельности. Всё, что нас окружает — даже вид горы, солнышко и всё остальное — это всё равно уже результат работы соответствующего сознания и мышления. Например, для какого-нибудь муравья никакого солнышка и никакого Сириуса на небе не существует, поскольку у него нет соответствующих сознания и мышления.

Все эти три исходных посылки говорят о двояких вещах. С одной стороны, здесь очень многое от науки. Но заход как бы совсем на другое, то есть не на объект и его исследование, а на то, что порождает эти объекты. И в этом смысле, как утверждает и Попов, и некоторые другие методологи, например, Копылов, они много говорили о том, что СМД-методология была мощным шагом вперед по сравнению с наукой, но половинчатым шагом. Он не был доведён до конца. И Георгий Петрович перед смертью (он умер от инсульта в 1994 году) уже понимал это. У него была попытка осуществить ещё один заход, когда он пытался построить, я даже не знаю, как это сформулировать… заход на понимание как такой „бульон“, в котором мышление может существовать. Но этого ему уже не удалось сделать. Не успел.

Вопросы после ГП-шной методологии остались. Например, как работать с принципиально разными культурами и невзаимодействующими мирами? Появление разных наук, раздробление общей метафизики на гигантское количество осколков, которые стали называться „предметными онтологиями“, и их комбинаций в разных общественных объектах, больших и малых, привело к тому, что мышление перестало служить инструментом для выживания. Когда возникала в Средние века какая-то сложная проблема, как я говорил, и Хейзинга об этом убедительно пишет, всегда обращались к соответствующим мыслителям для того, чтобы распутать тот или иной проблемный клубок. Теперь про это просто забыли. И правители, и философы, все, в общем, даже те, которые по штату должны были считаться мыслителями, давно уже про это забыли. Отсюда, поскольку надо выживать, все человечество раздробилось на много-много разных „окукленных мирков“. И это просто невооруженным взглядом
видно.

А Академия наук, которая окуклилась и, вообще, ни с кем не может взаимодействовать, живёт третьим способом. Какие-то научные профессиональные сообщества, которые могут делать только определённое, и вообще, им главное, выжить, чтобы зарплата была, и больше ничего их не волнует — они живут четвертым способом. И вот таких „мирков“ очень много — профессиональных, социальных, религиозных, национальных. И если раньше, например, Китай не отделялся в какой-то обособленный мир, поскольку не возникало этой проблемы, сейчас такие крупные национальные державы, и даже не крупные, они стараются отделиться и жить каким-то своим мирком.

Все эти разные культуры, как утверждает Поль Фейрабенд (и утверждает не без оснований), несовместимы. Они не могут взаимодействовать.

Раньше они не взаимодействовали, поскольку не было технических возможностей. Афганистан жил своей жизнью, испокон века. Люди там были те же самые, что и сейчас. Теперь их называют „талибами“. И они считаются террористами мирового масштаба. Они теперь могут летать на одних и тех же самолетах, что и европейцы. Но от этого они взаимодействовать с европейцами не могут. Может ли, вообще, в принципе, европейское мышление работать с подобными общественными структурами? — неизвестно. Прежние формы мышления не могли с такими вещами работать. Прежнее мышление даже вопрос такой не могло поставить. Просто, не было оснований для этого.

Смотрите, ведь варвары для европейцев были всегда. И всегда считалось, что европейская культура находится наверху, а все остальные народы — на более низком уровне… Была иерархия культур: менее развитые, ещё менее развитые, совсем неразвитые. И европейцы, испокон века, начиная с Александра Македонского, а точнее с Аристотеля, который был воспитателем этого Македонского, и ему заложил идею, что всех „варваров нужно обращать в греки“. То есть включать в ойкумену (обжитое пространство) и превращать их в культурных людей. И они испокон века, 2,5 тысячи лет этим занимались. Все эти крестовые походы — это „обращение варваров в греки“. Почему христианский мир расползся так широко? Это — результат „обращения варваров в греки“, соответственно, в христиан.

А теперь смотрите: с некоторых пор это стало невозможно. Вот, когда эти „общественные науки“ сыграли свою роль, и когда всё это раздробилось, и когда появился институт, который стал называться „демократией“, европейцы сказали: „Вы должны быть демократическими сообществами“. А те говорят: „…Раз демократическими, извините, тогда мы — на равных. Кто это вам сказал, что у нас культура более низкая, чем у европейцев?“ Никто не сказал. И это, между прочим, с XVIII века очень бурными шагами продвигается. А в ХХ веке — в особенности.

Смотрите, когда эти, которые ранее считались, что они — на нижних этажах культуры, вдруг оказались на равных — всё перевернулось. Фейрабенда почитайте, его известные работы о культурном анархизме. Он утверждает, что нет недоразвитых культур. Все культуры равноправны, они все работают по одному принципу. И то, что у европейцев в качестве норм одно, а у талибов другое, нет никаких оснований считать, что у тех менее развитая культура, чем у этих. Она просто — другая. А если она другая, извините, а как жить-то? Либо мы взаимодействуем с этими другими культурами на каких-то рациональных основаниях, либо они нас всех „замочат в сортире“, — как говорил Путин. Или ещё где-нибудь.

Договориться нельзя, как выясняется. Более того, чем больше договариваешься, тем, соответственно, хуже становится. Раньше, когда не контачили с этим Афганистаном — есть он там, для американцев, нет его там, для американцев или для нас — вообще, без разницы было. А теперь оказывается, не без разницы, поскольку, что бы мы ни делали, у них одно на уме: наркотрафик, и всё! И всё через нашу страну в Америку. Всё!

Вы знаете, был такой Карл Мангейм, у него есть знаменитая книга, если мне память не отшибает, называется „Идеология и утопия“. Мангейм — это очень известный немец. Он в XX веке жил, не знаю, сейчас живёт или нет, но перед войной написал эту книгу. Он написал эту книгу, и вся германская философская элита, даже социальная, очень сильно на него обиделась. Он в этой книге прописал такую вещь, что немыслимо было для немцев до того. В ней он утверждает, что в каждом социуме вырабатываются свои ценности, и под эти ценности формируется свое мышление.

То есть смотрите, в действительности, всё прямо наоборот. Если раньше считалось, что есть культура, и культура — всегда отделена от социальной жизни. Любой социум всегда находится под „прессом“ культуры. А культура независима от социальности.

Мангейм это дело перевернул. И, в общем, обиделись они на него не зря. Он способствовал дальше тому, что мышление стало разваливаться и уничтожаться. Как только культура попадает под пресс социальности, культура превращается в свою противоположность. Как в нашей стране… Вы знаете, что такое в нашей стране „культура“? Это театры, библиотеки, и ещё Министерство культуры, т. е. начальники над этими театрами и библиотеками. То есть это всё оказалось полностью внутри социальных взаимодействий. И, следовательно, вообще, вся культура (т. е. образцовые, культурно нормированные способы работы в любых областях и отраслях деятельности) просто разламывается и уничтожается.

Уничтожается культура, уничтожается профессионализм, уничтожается всё остальное. Кстати, и ценности уничтожаются. Поскольку ценности сами по себе, без культуры, тоже либо не существуют, либо разваливаются.

Но двинемся дальше.

Вопрос: может ли мышление ассимилировать вот эту сложившуюся ситуацию? — он, в общем, не решен был СМД-методологией. Поскольку СМД-методология выбрала, как и наука, хоть и не предметную направленность, но, в общем, тоже такой, достаточно узкий, слой жизни: когда мы все едем куда-то, когда мы все строим какие-то человеко-машинные структуры, когда мы работаем на компьютере… Я же не могу по-своему работать на компьютере. Он мне задаёт правила. Точно так же, когда я сажусь за руль автомобиля, автомобиль мне задаёт правила, как ехать по дороге. И если я не прав, то есть человек с палочкой, который тут же меня подправляет. А здесь (в компьютере), в случае моей „самодеятельности“, есть другое: он просто либо вырубается, либо там другие механизмы срабатывают.

Отвечая на эти вопросы, мышление стало менять себя. И этот процесс начался очень интенсивно. Он начался еще в 1960-х годах, но в последние 20 лет превратился в очень интенсивный процесс. И изменения идут, по крайней мере, по трём направлениям:
— во-первых, мышление резко поменяло свою точку зрения относительно того, кто или что может мыслить, что может быть „мыслительной инстанцией“?
— во-вторых, поменяло отношение к инструментарию мышления или мысли;
— в-третьих, изменило способы использования понятий и категорий.

Сначала о том, что я назвал „мыслительной инстанцией“. Утверждается такая вещь. Если СМД-методология предполагала, что мышление возможно лишь на достаточно замкнутых коллективах мыслящих людей.

ММК — это такая группа людей, которая достаточно изолирована от всех остальных, как бы, на „Олимпе“ находится, или там, где-то, в „башне из слоновой кости“. Но, во всяком случае, не около станка, и не в студенческих аудиториях. И эта группа за счёт достаточно интенсивной, критической работы друг с другом, в ожесточенных дискуссиях вырабатывает вот эти крупицы мысли.

И утверждалось, что по-другому мышление, вообще, не может работать. Для этого куча обоснований приводилось. И я вам даже некоторые называл: что это было и у Декарта („невидимый колледж“), это было и у Аристотеля (он тоже не сам по себе всё это придумал — для этого и существовал Ликей), и у всех остальных было нечто подобное, там, Венский кружок, и так далее. Это можно назвать псевдообоснованиями.

Соответственно, и в науке было то же самое. Учёный (это впрямую, и тоже не сегодня сказано) — это всегда тот, кто в „башне из слоновой кости“, тот, кто никогда с грязными руками не ходит. Это — рафинированный интеллигент, основная задача которого — выработка знаний. Он отделён от практики. Так наша наука была построена, так вся Академия наук была построена...

Утверждается такая вещь: то мышление, которое сейчас складывается последние десятилетия, ещё раз повторяю, не только в нашей стране (в нашей стране само собой: весь бизнес и ещё много чего на этом построено), но и вся активная Америка и вся активная Европа движутся в этой же „струе“.

„Организатор“ — главная фигура этого типа мышления, одновременно является и тем, кто размышляет, и тем, кто действует.

Два типа работы мыслителей:

И если, например, „учёный“ вырабатывает знания, которые он обязательно должен каким-то способом передать „практику“ (он так там, на рисунке и нарисован).

Это обязательное разделение — „учёного“ и „практика“

И даже СМД-методология с её заходом на деятельность, всё равно была построена по этому же принципу. Приезжала команда методологов, отдельно от всех остальных. Собиралось 300 человек участников ОД-игры. И методологи искали способы, как передать те или иные мыслительные конструкции по устройству той или иной деятельности, или решения той или иной проблемы, этим самым практикам, которые собирались на игру. По тому же самому научному принципу и по принципу разделения это всё строилось.

То мышление, которое пришло на смену и научному, и этому СМД-шному, на котором сейчас и бизнес, и политика, и мошенничество, и многое-многое другое устроено, и все шоу-бизнесы, и весь бандитский организованный мир, и всё остальное — всё работает просто на другом принципе. Тот, кто мыслит и за счёт мысли вырабатывает определённую схему, эта схема — не для других, а для себя. Он сам „входит“ в эту схему, собой же или своей группой построенную, и начинает её разворачивать, втягивая в её структуры, в её функциональные места и в её ход иногда очень большие массы людей. В некоторые схемы попадают даже целые страны и континенты.

И это делается, ещё раз повторяю, совсем на другом принципе. Ты начинаешь нечто организовывать и переорганизовывать, и туда попадают, как в капкан, люди, которые потом из него выбраться не могут. Но если ты ошибся (ты, который начал такое организационное движение), тебе мало не покажется. Примеров миллион. И сетевой маркетинг, и многое разное другое.

Вместо „научного знания“ основным инструментом мышления становится „схема“.

Утверждается такая вещь (для этого специальные работы были проведены), что „схема“ — это более фундаментальная вещь мысли, чем „знание“, „категория“, „понятие“ и всё остальное.

„Схема“ — это способ организации мыслительной инстанции. То есть схемой ты сам себя организуешь, и все, кто попадает в эту „орбиту“, они, соответственно, туда же включаются. То есть организатор, применяющий для своей самоорганизации схему, использует разнородные сущности и творит новую реальность.

Смотрите, если знание нужно передать, а реальность изнасиловать, чтобы вот эта идеальная конструкция там стала жить, то здесь всё совсем по-другому.

Совершенно другой заход. Ты начинаешь разворачивать новые формы организации, туда втягивается разнородный материал, люди, группы, государства и всё остальное, в зависимости от того, насколько мощна схема. И реальность меняется: люди начинают жить по-другому. Их не нужно перемалывать, не нужно огнём и мечом загонять в какие-то коммуны или, наоборот, в рынок. Они, просто, переорганизуются. И жизнь начинает быть устроенной по-другому.

А люди вынуждены подчиняться этому порядку. Они просто попадают туда под разными предлогами — кто вынужденно, а кто — по собственной воле.

С „понятиями“ и „категориями“ то же самое. Если раньше, в том числе, в рамках СМД-методологии, считалось, что понятия и категории складываются исторически, и люди не могут их делать, как делают вещи, то теперь и здесь всё меняется.

Во-первых, они (понятия) переосмыслены в том плане, что в них выделены соответствующие базовые схематизмы. То есть в каждом понятии, будь то „корова“, будь то „космонавт“, будь то, там, любое другое, которое исторически сформировалось — „демократия“, „государство“ и т. п. — внутрь обязательно вставлена какая-то базовая схема, как такой каркас, который, соответственно, это понятие заставляет определённым образом работать. То же самое с категориями. Была выделена схема категории, и мы её тоже будем рассматривать.

Во-вторых, раньше считалось, что понятие не может быть таким, половинчатым. Если ты философ, ты должен любое понятие со всех сторон „обсосать“ и рассмотреть. А в рамках этого типа мышления понятия целиком никогда не используются, вообще. Они используются частично, как такие „слепки“. Ровно настолько, насколько нужно для реализации той или иной схемы. То есть, если нужно понятие демократии, то из него берётся ровно столько, сколько нужно для того, чтобы эту схему запустить и, соответственно, что-то переорганизовать. Например, выборы. А всё остальное просто выбрасывается за борт.

В-третьих, появилась возможность их строить технически. В рамках этого складывающегося типа мышления используются не общие понятия, а так называемые „рабочие понятия“. Понятие „космонавт“ достаточно легко построить, здесь нет особых проблем, но оно будет как „рабочее“. Если, соответственно, оно нужно… Для определённых целей, для того, чтобы определённую организацию осуществить…

И так — во всём. Если мы строим схему, и в этой схеме в качестве материала задействованы столы, то мы от столов ждём совершенно определённой функциональности. Не всё, что с ними может быть связано, а совершенно определённой.

Например, если я строю схему ограбления банка, то для меня столы могут быть какой-то помехой, если придётся ноги уносить или ещё что-то делать. И я, соответственно, их буду встраивать в эту схему с совершенно определённой стороны. Остальное — какой цвет у них? Из какого они материала сделаны? — меня вообще не будет волновать. Вот, в этом смысле, как бы, частичность.

Я беру часть функций, которые мне нужны. У него много функций может быть. Он может быть в одном месте товаром, это меня вообще не волнует. А если бы я придумал или использовал какой-то инструмент, который бы мне позволял летать над столами, когда мне надо будет смываться (как Джеймс Бонд, нажал на кнопку, раз! — и автомобиль превратился в летательный аппарат, или крылышки выросли, как у мухи), тогда меня эти столы вообще не будут волновать. Я их вообще не буду замечать как тот материал, который является значимым для реализации моей схемы.

Точно так же, когда я строю любую схему ухода от налогов или, там, схему „долларизации мира“, которую американцы сделали и 50 лет прокручивали… Нет, даже 65 лет. Они же это строили не из предмета. И этим, соответственно, схема отличается от многих разных вещей.

Впервые схему выделил Иммануил Кант. Тогда он называл это „схематизмом сознания“. Но, в принципе, это — то же самое, что и современная схема. Он схему выделил как „условие чувственности чистого понятия“. Открываете „Критику чистого разума“, там об этом буквально на первых страницах. Даже не надо слишком долго читать, поскольку читать, на самом деле, тяжело. Тяжёлый, жутко тяжёлый язык. В чём смысл дела? Кант, когда поставил перед собой вопрос: „Как возможно научное познание?“, он выделил, с одной стороны, „чувственное восприятие“ объектов, с другой стороны, он выделил так называемый „рассудок“, который оперирует по определённым правилам с определёнными понятиями. Например, если ты считаешь что-то, используешь понятие числа, применяешь правила арифметики (сложил, умножил, подытожил), это работа рассудка. И, соответственно, был выделен третий слой — это „разум“. Разум, который формирует вот эти самые понятия для рассудка, применяющего их к тому, что мы чувствуем.

При этом он столкнулся с тем удивительным фактом, что как ни анализируй, как ни вникай в эту самую интроспекцию работы своего сознания, понятия отделены от того, что мы чувствуем. Понятие стола — в одном месте, а то, обо что можно как о предмет стукнуться — это совсем в другом месте находится. И между ними, вообще говоря, пропасть, „мембрана“ такая стоит. Поскольку сознание отделено от „серого вещества“ и, соответственно, понятия — в сознании, а в „сером веществе“ ощущение того, обо что стукнуться можно. Спрашивается, это как, сказав „стол“ и, соответственно, представив себе стол, мы это совмещаем с этой деревяшкой?

Кант утверждает: это совмещение осуществляется за счёт схематизма сознания, когда вот этот автоматизм происходит — ты сказал про понятие, и автоматически это „склеивается“ с тем, что ты можешь ощутить.
То есть схема есть условие того, что мы за счёт понятия можем ощутить то, что мы ощущаем чувствами. И вот здесь (на рис.) это, как раз, нарисовано: схема — это условная такая „стрелочка“: от понятия, которое в одном слое, к слою чувственных ощущений, который в другом слое.

Место схемы по Канту:

„Схема“ — это то, что соединяет их. Как молния стягивает одно с другим. Соединяет то, что у человека принципиально разделено.

Для Канта „схемы“ — это были врожденными вещами. Сейчас, если бы Канту сказали, что, вообще-то, схемы строят, как автомобили, или как вот эти столы, в массовом порядке и в гигантских количествах, он бы, наверное, тоже не выжил. Потому что для него это было совершенно немыслимо.

Во всякой схеме можно выделить три таких слоя, как бы, одну и ту же схему расслоить на три плашечки.

Трёхслойная структура схемы:

В одном слое в обязательном порядке это то, что мы фиксируем как „законы“ жизни материала, причём, „материала“ в самом широком смысле.

Это — некое ограничение. То есть, если я строю схему ограбления банка, к примеру, то я должен учитывать, что охрана меняется с такой-то периодичностью. Это от меня, вообще, не зависит. У нее, там, определённый график, она что-то может, а чего-то она не может. И я, соответственно, выясняю возможности жизни этого материала в моей схеме. Например, если я собираюсь пробивать стены, то, соответственно, у меня должны быть представления, насколько это, вообще, возможно, и мой инструмент это позволяет делать. То есть здесь имеется в виду всё, что связано с жизнью любого материала, с которым я столкнусь.

Второй слой — это обязательно слой „функциональных мест“. Вот, примерно, таким образом это, обычно, рисуется: масса круглешков, которые связаны друг с другом определёнными связями. И если, например, речь заходит о том, чем мы здесь занимаемся, и это функционализировать, то здесь тоже можно выделить несколько кружочков, в которых находится материал в виде вас, телесных, с соответствующими способностями и возможностями. А вот — отношения между этими местами, обозначается, обычно, чёрточками, соединяющими места.

Смотрите, ведь отношения — не между мной и Вами, а отношения между этим местом, которое я занимаю, и теми местами, которые вы занимаете. И это отношения — совершенно определённые. Я надеюсь, Вы это понимаете, да? То есть то, что делается в этом функциональном месте, задаётся вот этими связями и отношениями, а вовсе не желанием того материала, который туда попадает.

И третий слой — это слой вот этой самой „мыслительной инстанции“ — того, кто организует, или той группы, которая на себе собирается это всё переорганизовывать (в т.ч. этот материал) за счёт создания и обеспечения, или перестройки тех или иных функциональных мест.

Кстати, „маркетинг“ — это в чистом виде схема. Сетевой маркетинг я имею в виду, про который вы спрашивали.

Дело в том, что эти слои… это же ведь как? Тут по-другому можно нарисовать: как вложенные друг в друга „матрёшки“. Вот „материал“ — это среда внутренняя.

„Функциональная структура“ — это то, что втягивает в себя материал и заставляет его определённым образом работать. А третье — это то, что функциональные места контролирует. Это контролирует функциональные структуры, а функциональные структуры контролируют материал… То есть это, как матрешки, вложенные друг в друга.

Когда такие этажи рисуют методологи, это всё равно, что вот такая „матрёшка“.

„Материал“ — это то, что инертно. Живёт по своим законам и, в лучшем случае, сопротивляется. Со способностями людей делают всё, что угодно. Даже круче обходятся, чем, например, с глиной, из которой керамические горшки делают. Из глины просто лепят. А здесь же вообще переделывают. Способности переделывают, начиная с такого возраста ребенка. И пока он дойдёт до кандидатской степени, у него столько раз переделают эти способности!… Если бы у Вас была поставлена рефлексия или интроспекция, Вы бы сами могли даже этапы выделить: где, когда у Вас какие были переломы и изгибы в способностях. Иногда просто с точностью до наоборот всё переделывается.

Теперь несколько слов о характеристиках понятия „схема“.

Но, смотрите, „схема“ — это не рисунок. Рисунок — это не схема, это „следы“ некого рассуждения, которое определённой схемой регулируется.

Рисунок — всегда „следы“ и остатки. А некоторые рисунки, вообще, к схемам не имеют никакого отношения.

„Схема“ — это не проект. „Проект“ — это то, что когда ты некий объект уже представляешь как законченную картинку, и „выбрасываешь“ в будущее. Само слово „про“ означает бросок вперед, в будущее, а „иект“ — это положить. „Про-иект“ — положить, бросить вперед. Так вот, „схема“ — это не проект. Схема ничего в будущее не забрасывает, в принципе.

„Схема“ — это не знание.

„Знание“ — это всегда о чём-то, что существует, а „схема“ всегда пуста. Её, конечно, можно превратить в знание. Допустим, заставлять студентов выучивать схему, как устроено то же самое „знание“. А потом спрашивать с них: где там дельта, обозначающая действие? Где натуральный объект? Где замещение? Где отнесение? — это будет, соответственно, такое, знаниевое, объектное представление. Но „схема“ — это то, что порождает все эти объекты, в том числе, и порождает ту схему, которую мы с вами обсуждали.

„Схема“ — это не знак.

„Знак“ всегда имеет денотат, то есть то, что обозначается этим знаком. Например, я написал знак „А“ и, соответственно, у этого знака есть денотат, вот, этот звук, который я произношу: а-а-а. И это обозначает вот этот звук. У „схемы“ никакого денотата нет, она ни к чему не привязывается. Она, просто, пуста.

„Схема“ — не символ.

„Символ“ — это всегда натуральный объект, к которому привязывается определённый смысл.

Например, государственный флаг. Вот, древко с тряпкой. И говорят, что это имеет большой государственный смысл, поскольку, когда президент приезжает в то или иное место, эта тряпка вывешивается, когда он уезжает,
её снимают. Если военный идёт, он должен честь отдать этой тряпке. Когда его ставят рядом с этой тряпкой, он должен стоять смирно и даже не моргать.

То есть масса смыслов привязывается к любому символу. „Схема“ не символична. Она, вообще, этих смыслов не несёт на себе. В отличие, допустим, от „слов“ и „знаков“, которые можно выстраивать в цепочки речи.

„Схема“ ни с чем, вообще, не складывается.

Это такая монада, говоря словами Готфрида Лейбница. Если кто не знает, почитайте: есть у него такая классическая работа, называется „Монадология“.

„Схема“ — это некий такой, целостный организм, монада мышления и деятельности, позволяющая работать с разнородным материалом и его организующая определённым образом. Это означает, что в схему могут втягиваться люди, вещи, знаки, понятия — всё, что угодно, что порождается из разных мест.

Вот, смотрите: наука может работать только с однородными вещами. Они всегда плоские, однопредметные и однородно сделанные. Если в науку привносишь из другого предмета какую-то вещь, там либо наука рассыпается, либо она выталкивает эту вещь, либо она находит способ превращения её в свою вещь.

„Схемы“ ничего не переделывают.

Они втягивают только то, что нужно, и это могут быть совершенно разные вещи. Начиная с самой одной из первых схем, которую придумал Платон, разделив пространство горизонтальной чертой, и сказав, что здесь (сверху) мышление (эйдосы), а здесь (снизу) вещи. И между ними черта. Смотрите, „идеи“ — это не вещи, и „вещи“ — это не идеи, а схема одновременно удерживает и разделяет то и другое.

Весь европейский мир 2,5 тысячи лет бегает то туда, то сюда, то туда, то сюда. То вместе, то по раздельности, то это — идеализм, то это — материализм. Когда сверху переходы выстраиваются, это называется „идеалистической конструкцией“, Когда наоборот — материалистической. Но в любой схеме всегда вещи разнородны. Если
они не разнородны, то это превращается в предметные конструкции.

Рефлексия схем показала такую, совершенно удивительную вещь: схемы и раньше лежали в основе всех (абсолютно всех!) общественных явлений. Только наука со схемами не работает. Их никогда не видела. И точно так же, как физика не видит многих вещей, относительно которых не построены соответствующие идеальные конструкции, в наших науках схемы не видны.

Хотя выясняется, совершенно парадоксальное (с точки зрения науки)… Некоторые, например, думают, что „гражданин“ — это человек с фамилией. До XVIII века никаких граждан не было. Была построена специальная схема, она была „посажена“ на сознание людей, и люди, действующие по этой схеме, становились гражданами, у которых появлялись права, у которых появлялись обязанности и всё остальное, что с гражданством связано. Ты — гражданин одной страны, а другой страны — не гражданин, и так далее.

„Юридическое лицо“ — это тоже определённая схема, но только такая, которая „сидит“ на целой организации. И эта организация работает по данной схеме: она что-то может, чего-то не может.

Любой „коммерческий договор“, даже самый простейший — это когда-то бывшая схема, которая материализовалась в этом договоре.

Любой „банк“, любой „вуз“, любое „государство“, „суд“… Всё, что угодно, всё, с чем мы имеем дело — это всё содержит в себе совершенно определённые схемы, по которым вот эти структуры работают.

Любое „понятие“ тоже содержит внутри себя вот этот схемный каркас, каркас — логический.

И „система“ — тоже по определённой схеме построена. Внутри любой системы есть соответствующий схематизм.

Вот, смотрите, всё то, что перечислено, и что не перечислено, что сами вы можете придумать тут же в любом количестве, поскольку всё вокруг, что касается общественных вещей, всё содержит в себе соответствующий мыслительный и действовательный схематизм.

Кстати, наш университет за 20 лет превратился в то, во что он превратился, за счёт совершенно определённой схемы. И её достаточно легко вычленить. Хотя, может быть, ректорат про это и не знает. Но они действовали совершенно определённым образом.

Более того, сам человек и то „человеческое“, что на биоиде „сидит“, это тоже совокупность (у разных людей разная совокупность) до семи разноуровневых схем.

Есть некий биологический материал, вот так я нарисую, „скелет“ человека, а на нём „сидит“ до семи уровней разных схем. Первая — это „родовая“, самая первая, которая „садится“ на младенца. А самая последняя — это „мировая“, если человек начинает себя считать принадлежащим к какому-то миру, как талибы, например. И ещё там целый ряд между ними.

Утверждается также, что если нижележащая схема противоречит вышележащей, то возникают разного рода расстройства, в том числе, и психические. Все идиотизмы, все прочие другие психические отклонения — это отсюда. Это к „серому веществу“ не имеет никакого отношения, к психике. Психика — это вещь биологическая и, в общем, психика — это такая „антенна“, которая удерживает вот это всё небиологическое. А вся „человечность“ вот там, над. А не сам биоид. И были эксперименты, когда начинали снимать, сдирать одну за другой эти схемы, т. е. разрушать их у человека. Получались очень печальные последствия. Человек переставал быть человеком.

Вот, смотрите, Попов говорит, что если одна из схем начинает противоречить другой, то, например, одни какие-то способности, хоть ты тресни, всё равно не будут развиваться. Например, иногда говорят, что у такого-то человека нет музыкального слуха, „медведь на ухо наступил“. Это всего лишь означает, что какая-то из схем „села“ не та, которая должна была для того, чтобы, соответственно, музыкальные способности проявились. Или, например, хоть застрели, у человека с математикой, вообще, ни в какие ворота не лезет. Всё — то же самое.

„Схема“ — самый мощный на сегодняшний день инструмент мысли и действия. Схема — это такая штука, которая не чувствительна для социальных институтов по той простой причине, что институт сам внутри определённых схем находится.

Любой институт. Будь то институт суда или любой другой институт. А поэтому современные социальные институты, например, юридические институты, они, вообще, не могут реагировать, например, на мошеннические схемы. Стоит только неадекватно начать действовать, не по правилам института, институт этого не чувствует и не видит. А если чувствует, то задним числом: когда там что-то уже пропало, тогда в законодательство вносят поправочки, которые блокируют в будущем соответствующую лазейку. Но только задним числом, когда уже поздно.

Поэтому этим инструментом мышления, в первую очередь, воспользовались, естественно, мошенники самых разных пошибов, начиная от банального ухода от налогов, и кончая, в общем, гораздо более серьёзными вещами.

Можно привести примеры известных схем, начиная от простейшей „схемы обратной связи“, которую Норберт Винер построил, разрабатывая систему автоматического наведения орудия на летящий самолет. Он специально схему не строил, он потом её рефлексивно выделил. Когда он выделил схему обратной связи, вот этот принцип, на котором работал автомат по наведению зениток, потом эту схему взяли, наложили на социальный материал и „обнаружили“ в обществе обратные связи. Наложили на психику, вдруг она стала на психике видна, и так далее.

Никаких „обратных связей“ в реальности не существует. Это некий способ организации разнородного материала — так, как это сделал Винер с совершенно разнородным материалом. „Орудие“, „сигнал“, там, „система коррекции“ входящего сигнала — он эти вещи определённым образом соединил, появился автомат, то есть самоуправляющаяся, самонаводящаяся машина.

Схема Ротшильда — одна из первых схем, которая была специально построена и реализована практически.

Наука схемами не пользуется по одной простой причине: она сама внутри определённой схемы находится. Поскольку рефлексия у учёных не развита, не учили, они не могут отрефлектировать, как наука работает, на каких принципах. Но она работает по совершенно определённой схеме.

Зато весь современный бизнес и политика (и у нас, и на Западе) — все, стопроцентно, построены сейчас на схемах. Если ты схему не строишь, ты ничего не получаешь. Или тебя вставляют в какую-то другую схему, если ты пассивен.
Вот, когда поняли, что наука вместе со знанием построена на определённых схемах, новые науки перестали создавать. Новые теории перестали строить давно, лет 20 уже нигде в мире не строят. Это совершенно устаревшая вещь и совершенно никчёмная. Пока вы пишете диссертацию с какой-нибудь научной теорией, всё это устаревает. Меняются и все объекты, относительно которых вы пишете. Может быть, кто-то, разве что биолог, может какую-нибудь построить конструкцию. Хотя и это уже вытеснено биологической инженерией. Все учёные работают по заказу соответствующих инженеров — либо технических инженеров, либо биологических, либо психологических, либо каких-то других.

Стала бурно развиваться общественная инженерия, причём в самых разных её проявлениях. Просто совершенно невиданными темпами это развивается: социальная, финансовая, политическая, педагогическая, психологическая… Вот „психологическую“ я назвал, но на самом деле её надо было назвать „инженерной психологией“.

Не „психологической инженерией“, а „инженерной психологией“.

Кто всего этого не видит и не понимает, тот страдает: либо мучается с диссертациями и не знает, что с ними делать, как дописать; либо, вообще, впрямую страдает, поскольку обязательно втягивается в какую-нибудь схему и начинает другими определённым образом использоваться. Всё, что вокруг сейчас делается активными людьми, это всё делается на схемах… Начиная от элементарных выборов. Употребляют там такое нейтральное словцо, которое мало о чём говорит — „выборные технологии“.

Но в действительности, строят определённые схемы, их прокручивают, и получают тот результат, который нужно, а не тот, который случайный. А если начинают „по-честному“ играть, то получают совершенно не тот результат, на который рассчитывали. В нашей области это несколько раз делали. Решили по-честному сыграть или, вообще, совершенно по-дурному, „перегнули палку“.

„План“ при других условиях делается. „План“ возможен, когда есть разные участки работ, когда эти участки работ закреплены за исполнителями, и когда это всё накладывается на соответствующие ресурсы и на временной ряд. И каждый знает, когда, что, с помощью чего делать. Тогда получается план. Все советские планы так были построены. Как только рассыпается общая конструкция (распределение работ между всеми, и увязка их друг с другом), планирование становится невозможным.

А „прогнозирование“ возможно в третьей ситуации, когда есть законосообразные процессы, и когда ты можешь экстраполировать или ещё что-то просчитывать по определённому закону, и в будущее заглянуть. Например, можно
прогнозировать погоду. Но нельзя прогнозировать действия бизнесмена, он незаконосообразен. Он тебе сделает вид, что будет действовать так, а сделает наоборот, как Ротшильд. Вот его прогнозировать нельзя было» [1].

далее см. Развитие представлений о рефлексии

Список используемых источников:

  1. Берёзкин Ю.М. снования деятельностной методологии / Ю.М. Берёзкин. — Иркутск : Изд-во БГУЭП, 2012. — 354 с.
Подписаться на блог
Поделиться
Отправить
Запинить
Дальше