Подписка на блог

Customize in /user/extras/subscribe-sheet.tmpl.php.

Sample text.

Twitter, Facebook, VK icon VK, Telegram, LinkedIn, Odnoklassniki, Pinterest, РСС JSON Feed

Sample text.

21 заметка с тегом Методология научных исследований

Методология научной деятельности

Научная деятельность
Отличия методологического (деятельностного) подхода от научного и философского
Основания деятельностной методологии
Два типа знаний: научные и методологические
Первая функция интеллекта — различительность
Как зародилось «европейское мышление»
Мышление — это определённый тип деятельности
Различение между «знанием» и «понятием»
Следствие традиционного мышления
Методологический инструментарий формирующегося мышления
Развитие представлений о рефлексии

...

Категории — исходные формы мысли
Проблема в науке
Научное мышление
Научный метод
Знание
Рефлексия
Ситуация в деятельностном подходе
Основные стадии научно-исследовательской работы
Научные открытия

Анализ финансовых схем

Схема финансовой действительности
Схема финансовой пирамиды
Схема финансовой действительности предпринимательской деятельности
Шесть разных исторических типов денег
Схема «долларизации» мира
Финансовые технологии: банк, страховая компания и биржа
Финансовая схема Натана Ротшильда
Пример разворачивания и крушения советской системы
Финансовая схема Билла Гейтса
Оргуправленческие технологии развития финансовой деятельности

Эволюционная психология

Психология города

Образование в 21 веке

Современная научная деятельность и развитие университетов
Педагогическая кибернетика
Системы организации знаний
Граница науки и инженерии
О содержании образования
Дистанционное обучение

Управление
История управленческой мысли

Ситуация в деятельностном подходе

«Несмотря на то, что мы все употребляем слово „ситуация“, очень часто это слово употребляется неправильно. Не в соответствии с понятием „ситуация“. Само понятие возникло относительно недавно.

Я уже упоминал Курта Левина, это — немецкий и впоследствии американский философ и психолог. Он реально участвовал в первой мировой войне в качестве офицера. И в 1917 году он в одном из психологических журналов опубликовал статью, которая называлась „Военный ландшафт“, в которой впервые прописал понятие „ситуация“. Ввёл, собственно говоря, это понятие.

Он это сделал на примере того, как человек всеми фибрами души начинает ощущать сложную ситуацию, приближаясь к линии фронта. Вот, он был в тылу, потом он приехал на фронт и продвигается к самой линии фронта. (На слайде она нарисована как красная линия, за которой находятся боевые позиции противника). Человек приближается к этой линии фронта. Он говорит: „Я сам на себе это ощущал, и многие другие, за которыми я наблюдал, вели себя точно так же“. Даже если людей этому специально не учили, люди начинают ощущать сложность и опасность возникающей ситуации.

То есть „ситуация“ по Курту Левину (а в СМД-методологии именно это понятие ситуации принято на вооружение) — сложно устроена. В ней есть материальный план (в данном случае — ландшафт, т. е. пересечённая местность, какие-то строения, какие-то деревца). И — совсем другой план — нематериальный, мыслительный. Человек, приближаясь к этому опасному месту (к линии фронта), откуда стреляют на поражение, он вольно или невольно (но это происходит всегда) мыслительно помечает метками значимости, из своего сознания выносит на ландшафт метки в места, которые более опасны, которые менее опасны, которые совсем опасны.

И я на слайде это так условно нарисовал: это место (под цифрой 1) самое опасное, под цифрой 2 — менее опасно, чем первое, но более опасно, чем под цифрой 3. А под цифрой 4 ещё менее опасно, чем все предыдущие. И человек метки значимости ситуации всегда выносит во вне.

И смотрите: это делается всегда из рефлексивной позиции. То есть человек должен как бы подняться над всей ситуацией и на материальную субстанцию, по которой ногами ходят, как бы „набросить“ сетку значимости разных мест.

Любая ситуация — такая. Вот, случилось ДТП, кто-то с кем-то стукнулся на дороге. Выскакивает из кабины водитель с „квадратными“ глазами: попал в ситуацию! И мгновенно все обстоятельства этого дорожно-транспортного происшествия у него начинают помечаться метками значимости: это — незначимо, а это, наоборот, очень значимо. А если кого-то ещё и задавил, то наиболее сильно значимо. Начинает соображать, во что это всё обойдётся, и есть ли столько денег, чтобы „отмазаться“. Или ещё что-то. И всё это — мгновенно возникает у любого! В ситуации. Вот ещё пример, который меня в своё время просто потряс (следующий слайд).

Американцы любят проводить всякие эксперименты и обследования. По самым разным поводам. В том числе выясняли, как дети воспринимают ситуацию в своей семье, в которой они живут. Взяли две группы детей: одна — дети из полных семей, где папа с мамой живут вместе и с ребенком, другая — из неполных семей, где мама живёт с ребёнком, а папа — приходящий раз в неделю. Дети были 3-х—5-ти лет, писать они ещё не умели, и их попросили нарисовать свою ситуацию в своей семье. И одна пятилетняя девочка нарисовала совершенно фантастически рефлексивный рисунок. Она нарисовала следующее: это (самая большая) — мама, это (поменьше) — я (девочка, которая рисует), это (ещё меньше) — моя кукла, а это (самый маленький) — папа, приходящий раз в неделю. То есть смотрите: метки значимости расставлены в явном виде. Она просто нарисовала свою ситуацию…

Потом школа рефлексивные способности у таких детей убивает… Ни одна классическая наука с ситуациями не работает. Экономисты не работают, финансисты не работают, хотя и у тех, и у других без конца сложные ситуации возникают. Вот, мы сейчас находимся в финансовой ситуации гигантской сложности. И здесь, в университете, и в стране. Но для науки — этого ничего нет. Странно, но факт! Ситуацию в методологии деятельности обычно изображают как остановку, тупик и разрыв в нормально функционирующем деятельностном процессе (показывает на слайде).

То есть всё работало-работало, а потом — раз! И остановилось. Методологи иногда, чтобы совсем до печёнок доходило, говорят так: идёте-идёте, а потом — раз! И в коровью лепёшку вляпались. Ситуация всегда негативна, в неё „вляпываешься“. А потом нужно рефлексивно начинать разбираться: а почему? Из-за чего? И что помешало не „вляпаться“ в ситуацию?

Ситуация не всегда очевидна. Только самые простейшие ситуации очевидны. Она требует своего выделения из внешних обстоятельств, целей и препятствий для их достижения. Для этого служит „анализ ситуации“. Он предполагает ряд этапов.

Первый этап: в обязательном порядке — необходим выход в рефлексивную позицию для оценки того, что помешало нормальной деятельности? Из-за чего произошла остановка? Любой деятельности.

Вот, допустим: я сейчас осуществляю определённую деятельность. Кто-то начинает разговаривать. Я обязательно прерываюсь, поскольку разговор мешает. Ну, мешает держать логику рассуждений в лекции. И я вынужден прервать лекцию и иногда вежливо, а иногда (если совсем „достанут“) невежливо сказать: „Ребята, извините, заткнитесь“. С тем, чтобы продолжить.

Возвращаемся к анализу ситуации.

Второй этап — отделение значимых моментов ситуации от незначимых обстоятельств. Вот, если представить себе… Тьфу-тьфу, не дай бог, конечно. Если представить себе, что вот там, около двери через минуту бомба взорвётся. Если такое до нас дойдет, такая информация, мы все сразу окажемся в ситуации. В очень сложной ситуации. И, кстати, не факт, что правильным действием в этой ситуации будет „руки в ноги“ и бежать отсюда. Это может оказаться самым плохим выходом из ситуации.

И в этой ситуации человек должен сразу оценить, что здесь, вокруг нас, является значимым для преодоления ситуации, а что — незначимым. Вот эта доска, скорее всего, незначимой будет. Этот подвесной потолок тоже, скорее всего, незначим будет.

Если мы — на четвёртом этаже, это значимо, поскольку, если бы были на первом, то была бы совсем другая ситуация. Да? Ну, и т. д. Вот эти столы, в большом количестве, с острыми углами, это тоже значимая вещь. Поскольку, если толпа кинется к выходу, может возникнуть давка, столы будут сильно мешать, и ситуация может только ухудшиться. И так — по поводу любой ситуации. Есть значимые обстоятельства, включаемые в ситуацию, есть — незначимые, не включаемые в ситуацию.

Третий этап анализа ситуации — построение идеального объекта действия под стоящую цель.

Что такое „идеальный объект“? Наши люди часто говорят: „Да, не бывает в жизни никаких идеальных объектов, идеальных вещей“. Смотрите: если человек начинает действовать определённым образом, отсекая что-то лишнее для его действия, вот то, что остаётся в процессе его работы, это и есть идеальный объект. А вовсе не какой-то, там, „идеально красивый“ или ещё какой-то. То есть из значимых элементов нужно сконструировать идеальный объект, не принимая во внимание всё остальное, лишнее в вашей ситуации: с чем ты должен иметь дело в первую очередь? С чем — во вторую, в третью, и так далее, чтобы выйти из возникшей ситуации.

„Вляпался“ в ситуацию — позвонил своему родственнику-юристу, чтобы тот — ещё кому-то позвонил… Из этого идеальный объект действия будет состоять. А уж в финансах сложные ситуации возникают, вообще, на каждом шагу, и уметь вычленять подобные идеальные объекты финансовой деятельности — это сам бог велел давно делать. Ну, во всём мире так и делают, на самом деле. Давно.

Наконец, четвёртый этап анализа ситуации — нахождение средств преодоления ситуации. Далеко не всегда их можно найти. Удачные средства» [1].

Образовательная ситуация как проблема

Выступление Петра Георгиевича Щедровицкого на XII международной научно-практической тьюторской конференции 29 октября 2019 г.

Список используемых источников:
1) Берёзкин Ю. М. Методология научных исследований (деятельностный подход) : курс лекций / Ю. М. Берёзкин. — Иркутск : Изд-во БГУ, 2016. — 196 с.

 10   1 мес   Методология научных исследований

Развитие представлений о рефлексии

см. Методологический инструментарий формирующегося мышления

Львиная доля того, что я сегодня буду обсуждать — это разного рода схемы, касающиеся рефлексии.

Как думал Аристотель, я, конечно, знать не могу. Но, судя по тому, что у него в текстах написано (хотя он слово «рефлексия» не употреблял), то, что можно сейчас, с нашей «колокольни», интерпретировать как рефлексию, это можно таким образом изобразить).

Механизм рефлексии по Аристотелю:

Здесь три пространства, которые, как бы, друг за другом находятся. Его главная задача состояла в том, чтобы описать физику. «Фюзис» по-гречески — «природа», то есть тот природный мир, в котором, как считал Аристотель, живут люди. Тому, как этот фюзис устроен, посвящена у него известная книга, которая называется «Физика». За физикой стоит то, что здесь написано — «метафизика».

«Мета» означает «за» или «под», чаще всего, «за физикой». То есть это те основания, те правила и те исходные посылки, на которых строилась физика Аристотеля. И там стрелочка пунктирная, то есть метафизика фактически задавала всё то, что Аристотель прописал в своей знаменитой книге «Физика».

Ну, а для того, чтобы свести концы с концами, он ввёл достаточно своеобразный оборот. Он ввёл представление о Боге. Причём, не о тех греческих богах, которые тогда на Олимпе жили, а о неком едином Боге. Причём, он понятие Бога сформулировал как «самообоснование самого себя». Вот эта пунктирная изогнутая стрелочка (и дальше так же красным цветом будут изображаться рефлексивные траектории движения мысли).

Здесь как раз показано, что, по Аристотелю, рефлексия — это самообоснование мышления Бога, которое ему нужно было для того, чтобы не вставал вопрос (а он, видимо, в то время вставал) — если физика обосновывается метафизикой, спрашивается, чем обосновывается метафизика? И кто эти исходные основания ввёл?

Судя по всему, Аристотелю нельзя было говорить, что он сам это всё придумал, поскольку ему бы никто не поверил. Мало ли, кто, что может придумать. Тем более, в такой «продвинутой» стране, как Древняя Греция, где каждый второй, в той или иной степени, философ или софист. Поэтому ему понадобилось ввести представление о Боге, который обосновал метафизику и сам рефлексивно контролировал это обоснование. То есть замкнул всё, в общем, на такую субстанцию, которую проверить нельзя.

Тем самым он обрубил все концы, все придирки, поскольку дальше Бога ничего нет. Потом были некие рефлективные рассуждения у схоластов. Но я здесь не буду про них говорить. Там это всё обрывочно. Тем более, они саму такую терминологию не использовали. Поэтому я сразу перейду в XVII век к Джону Локку.

Локк ввёл в философию само это слово и исходное представление о рефлексии.

Механизм рефлексии по Локку:

Он ввёл представление о так называемом «табло сознания», на латыни «tabula rasa» — «чистая доска». На «табло сознания» отражается эмпирический опыт человека. Человек действовал, в результате у него появлялся какой-то опыт, и дальше вот такая была мистическая вещь. Локк представлял, что в сознании человека сидит ещё один «маленький человечек» (вот он прямо там и нарисован), который следит за тем, что делает большой человек и фиксирует в сознании его опыт. На основании отражения в сознании вырабатываются идеи (на рисунке «РЕ-отражение» — рефлексивное отражение в сознании опыта человека).

Ну, и сам Локк это всё квалифицировал таким образом, что рефлексия нужна была «для обеспечения веры и познания». На счёт «познания» я здесь могу как-то понимать. А что касается веры, я, честно говоря, не очень понимаю, что он здесь имел в виду. Но, видимо, для чего-то это ему надо было, поскольку Локк был верующим человеком. В XVII веке ещё не отказались от веры в Бога. И, скорее всего, это надо было для того, чтобы, говоря современным языком, найти «консенсус с церковью». Потому что то, что он таким образом описывал, я так понимаю, достаточно сильно входило в противоречие с религиозными канонами.

Что касается познания, то тут всё достаточно очевидно. Локк всегда считал, что познание может быть только эмпирическим. «В уме нет ничего, кроме того, что есть в чувствах» — классический тезис Локка. С его точки зрения, ничего, кроме эмпирического познания, не бывает, в принципе. Всё остальное — фантазии и выдумки.

Ну, а механизм, который изображен на рис. «Механизм рефлексии по Локку» — это чистое отражение. Отражение того, что человек эмпирически делает и получает. Как этот «маленький человечек» преобразовывал отражённый эмпирический опыт в идеи? — об этом Локк не рассуждал (в его работах я, во всяком случае, не видел). Но об этом говорил его непримиримый оппонент Готфрид фон Лейбниц. На приведённый выше тезис Локка, его ответ был: «Кроме самого ума». Собственно говоря, на оппозиции и очень жёстком противоборстве между Локком и Лейбницем и возникло это представление о рефлексии. Так, во всяком случае, описывают методологи и культурологи: и Георгий Петрович Щедровицкий про это говорил, и у Розина Вадима Марковича это можно прочитать, Он даже больше, чем ГП этими вещами занимался.

Здесь один маленький момент, но он очень важный — в таком механизме рефлексии, который зафиксировал Локк, познание человека и сама рефлексия — вещи пассивные. Рефлексия у Локка ничего не производит. Она, грубо говоря, как зеркало, отражает, не более того. Вот относительно этой пассивности и был основной спор между Локком и Лейбницем. Лейбниц совершенно по-другому представил механизм рефлексии.

Механизм рефлексии по Лейбницу:

Лейбниц и Локк, были, так скажем, «психологисты». Тогда этого термина не было, но, если их рассматривать с современной точки зрения, то они — чистые «психологисты», потому что всё, что человек знает, умеет, делает — всё это у него через сознание и только благодаря сознанию осуществляется. «Сознание» и «психика», фактически, не отделялись друг от друга, хотя графика (на рис. «Механизм рефлексии по Локку» и «Механизм рефлексии по Лейбницу») такая, что квадратик, который Локк называл «tabula rasa», хоть он и вынесен из головы, но тогда фактически предполагалось, что это всё в голове существует. Просто, рисовать в голове сложно, поэтому так изображают… Это уже гораздо позже, когда появились методологи, они уже совершенно осмысленно стали сознание («табло сознания») выносить за пределы головы. Более того, ещё и специально много-много раз толковали о том, что сознание бессмысленно искать где-то, в каком-то месте. Оно — не «где», оно — «как». То есть сознание — это механизм, а не какое-то вместилище.

Механизм рефлексии, по Лейбницу, отвечал за логический контроль при построении понятий. При этом Лейбниц жёстко настаивал на том, что механизм рефлексии у человека — это активный механизм, активные действия человека. И главное назначение рефлексии — это рефлексивный контроль за построением понятий. Понятия, по Лейбницу, строились в мысли. Никакого отношения понятия к эмпирическому опыту не имели. И основное, что привносила рефлексия в построение понятий, которые человек вырабатывал в своем сознании, — это нормы, которые отдельно в сознании лежали (на рис. «Механизм рефлексии по Лейбницу» отделено пунктирной линией), которые человек накапливал в процессе своего образования и жизни.

Фактически, с Лейбница началась вся очень длительная немецкая линия развития представлений о рефлексии. Немецкая линия, в отличие от английского эмпиризма, вся построена на представлении об активной рефлексии — не просто отражение чего-то, а именно действия мысли в разных направлениях, о которых ещё будет идти речь. Лейбниц представлял это как построение понятий. Очень мало в этом отношении литературы о Лейбнице, где он высказывал своё отношение к рефлексии. Но у Лейбница известна одна такая важная вещь, это про него написал Вольф. Сам Лейбниц про такие вещи вообще не писал. Христиан Вольф был его учеником, который остался в истории главным образом благодаря тому, что он, фактически, всё то, что делал Лейбниц, за ним, как писарь, записывал и потом всё публиковал. Даже когда Лейбниц умер, ещё длительное время Вольф всё обрабатывал и всё выдавал. И «Монадологию», и интегрально-дифференциальное исчисление, и много-много чего Лейбниц при жизни не публиковал и считал, что это, вообще, второстепенные вещи.

А у самого Лейбница всю жизнь была фикс-идея — он пытался построить логическую машину по построению понятий обо всём на свете. И придумывал разные конструкции, которые могли бы эту задачу жизни реализовать. Лейбницу принадлежит проект Академии наук, в том числе, Лейбниц лично своим участием организовал Академию наук в России. Наша Российская Академия наук — это его детище. Он, вообще, предполагал, что Академия наук будет такой организационной «машиной», которая будет заниматься только тем, что будет следить за строем понятий, их постоянно прочищать и выстраивать в понятийные ряды. Но он ошибся, и Академия наук начала заниматься совсем другими вещами.

Поэтому и рефлексия у него, как глубинный, внутренний механизм, была тоже на это направлена. Мало кто, я думаю, слышал и знает о том, что у Лейбница была такая глобальная идея жизни — построение автоматов по построению понятий, так скажем. А вот много разных других вещей, которые Лейбницу теперь приписываются, описал после его смерти Вольф, заодно сам вошёл в историю.

Так же, как Платон. Всю жизнь был учеником Сократа, а потом воспроизвёл те диалоги, которые бесконечно вёл Сократ на площадях… Или написал в своей собственной интерпретации (об этом теперь уже никто не узнает). Но, тем не менее, все работы Платона — это диалоги Сократа. Сократ ни одной строчки сам не написал.

Таких примеров в истории было много. В физике тоже была такая же пара — Ландау и Лифшиц. Есть такая толстенная книга, учебник по квантовой механике. Во всех крупных физических университетах Советского Союза, в том числе, в Новосибирском, где я учился, квантовую механику учили по этому учебнику. Про этот учебник мои знакомые физики шутили, что в нём «нет ни одной строчки Ландау и ни одной мысли Лифшица». Но факт есть факт — когда это всё было опубликовано, Лифшиц тоже стал академиком.

После Лейбница рефлексию «поднял на щит» Кант. «Кантоведы» даже считают, что если бы не было полемики, причём, острой полемики, между Локком и Лейбницем, то, скорее всего, Кант бы и не «проснулся от спячки». Известно, что Кант был совершенно рядовым профессором — сначала астрономии, потом физики, потом философии, причём такой, рядовой философии, ничем не выделяющейся. Главным образом он читал в Кенигсбергском университете лекции по истории философии. Никаких собственных продвижений в философии у него не было до 60 лет. Первые философские книги он опубликовал на 61-м году жизни. И считается, что эта полемика Лейбница с Локком его к этому и сподвигла. Причём, самое существенное — это именно рассуждения про рефлексию и механизмы действия рефлексии. И легенды говорят о том, что познакомившись с этой полемикой, Кант надолго задумался, в результате получился тот Кант, которого теперь все знают.

По Канту, рефлексия принадлежит не телесному человеку, а «гносеологическому субъекту».

Механизм рефлексии по Канту:

Это не телесный человек, это не учёный, который имеет конкретную фамилию. Это «научный ум человечества», такой, «собирательный учёный», так скажем, «абсолютный исследователь». Он ввёл для этого термин «субъект», или «гносеологический субъект». Слово «субъект», конечно, и до Канта существовало. По латыни «субъект» («суб-иект») — это «положенный под что-то». «Суб» — «под», «субподряд» и так далее — теперешние словечки отсюда же. Но Кант ему придал новый смысл.

«Субъект», ещё раз повторяю, во времена Канта и, тем более, у самого Канта, ни в коем случае не трактовался как конкретный человек, которого мы теперь называем «субъектом». Это была совершенно объективная мыслительная конструкция, которой приписывались абсолютные способности к исследовательской работе. У него главная задача, которую он перед собой поставил после этого толчка со стороны Локка и Лейбница, — это найти условия возможности научного знания. То есть, при каких условиях абсолютное научное знание в принципе возможно. И он, начиная с 60 лет (а дожил он до 80 с чем-то лет), 20 лет ещё только на эту тему и рассуждал. Написал кучу критик — «Критика способности суждения», «Критика чистого разума», «Критика практического разума», и ещё что-то.

Так вот, рефлексия по Канту нужна для нахождения трансцендентальных условий образования понятий. Вот здесь очень важное словечко, которое тоже «заумное», может быть, для некоторых, — «трансцендентальное».

«Трансценденция» — это то, что находится по ту сторону реального мира. Кант исходил из того, что человек одновременно живёт как в реальном мире (в мире чувственных предметов, которые воспринимаются органами чувств), имея при этом рассудок, так и способен выходить по ту сторону этого реального мира и рассудка, туда, где существует такая субстанция, как «разум».

И все его рассуждения, если вы прочитаете «Критику чистого разума», построены на том, что он пытался найти условия, при которых пространство разума связывается через рассудок с пространством чувственного восприятия (вот это, нижнее пространство рис. «Механизм рефлексии по Канту», где вещные предметы, чувственные предметы, которыми человек оперирует за счёт того, что у него в пространстве рассудка есть соответствующие понятия).

Предполагалось, что человек был создан господом Богом (Кант в этом был твёрдо уверен) и что пространство разума — это, фактически, божественный разум. Не индивидуальный, а божественный, абсолютный разум. Для ответа на вопрос: каким образом абсолютный разум через рассудок доходит до чувственности отдельного человека? — он придумал такую конструкцию, которую назвал «схематизм сознания» (на рис. «Механизм рефлексии по Канту» — вертикальная двухсторонняя стрелочка, которая связывает понятия рассудка с чувственными ощущениями). Если человека научают каким-то понятиям, и он за счёт органов чувств видит какие-то предметы, ощущает их и так далее, то у него формируется автоматизм «склейки» рассудочного понятия и вещественного предмета, который осуществляется за счёт «схематизма сознания». Взглянул и сразу определил, что это корова, а не собака, и не человек, и не слон.

А вот, когда исследователь, или абсолютный гносеологический субъект сталкивается с таким предметом, который не известен науке, тут и возникает необходимость в рефлексии. И рефлексию он трактует именно как трансцендентальный механизм нахождения условий складывания нового понятия. То есть механизм, который прорывает границу между пространствами рассудка и разума. И в разуме за счёт того, чем оперирует разум (а по Канту разум оперирует только этическими и эстетическими категориями и понятиями), находятся условия построения нового понятия. Как только новое понятие за счёт рефлексии соответствующих условий построено, устанавливается автоматизм в стыковке понятия с соответствующим предметом, или схема. И предмет перемещается в разряд известных, которому есть соответствующее понятие, и с которым известно как действовать. Для известных предметов и известных понятий рефлексия не нужна, по Канту.

То есть здесь, опять же, продолжена лейбницева линия на активное действие рефлексии по построению понятий. Иначе говоря, если бы не было рефлексии, которая может осуществлять то, что он называл «трансцендентальной апперцепцией», то есть прорыва трансцендентальной границы и апперцепции — соединения разнородных условий, и формирования за счёт этого соответствующего понятия, то научное познание было бы невозможно.

После Канта свой определенный вклад внёс Иоганн Фихте. Фихте был, по-моему, профессором Гейдельбергского университета. На самом деле, Фихте почти ничего не сделал в философии. Вот если бы не эти рассуждения про рефлексию, то про него точно бы никто не знал. Потому что у него основные работы по так называемому «наукоучению» носят полуполитический характер, и, в значительной мере, — характер политических памфлетов. Некоторые из методологов, вообще, говорили даже более жёстко, что Фихте занимался исключительно самовосхвалением. «Что такое Я?», «Как моё Я может жить в истории?», «Как моё Я может относиться к этой политической ситуации?», которая тогда была, ну, и так далее.

Но помимо этого самовосхваления и бесконечного «яканья», у Фихте есть то, что он называл «филиацией идей» или «филиацией знания». И это — некоторое продвижение, по сравнению с Кантом.

По Канту, понятия и категории — врожденные, и рефлексия гносеологического субъекта может только найти в пространстве разума соответствующие условия для тех понятий, которые ещё неизвестны, и их проявить. Они всё равно там присутствуют, в разуме, только их нужно найти и соответствующим образом применить для формирования нового понятия.

По Канту, никакого развития ни идей, ни мыслей не предполагалось. Понятия носили врожденный характер, они от Бога. ГП по этому поводу говорил, что если бы сейчас Кант вдруг ожил и услышал, что понятия можно не только строить, но и развивать, он бы сразу от инфаркта снова и помер, потому что это вынести совершенно невозможно, с точки зрения мышления Канта.

Фихте привнёс идею о том, что и понятия, и знания развиваются в истории. Более того, он самый первый стал утверждать то, что знание — это не статическая конструкция, от Бога данная, или ещё кем-то придуманная, без разницы, а непрерывное развитие, непрерывное изменение. То есть знание есть процесс. И вот этот процесс изменения знаний он назвал «филиацией мысли» или «филиацией идей».

Этот процесс изменения знаний (идей, мысли), по Фихте, осуществляется в сознании человека — здесь опять возвращение назад. Это шаг назад по сравнению с Кантом, поскольку Фихте опять вернулся к психологизму конкретного, отдельного человека. Ну, видимо, по-другому и не могло быть, поскольку его личное Я было превыше всего.

По сравнению с Кантом, это точно был шаг назад, откат, потому что Кант всё-таки догадался до того, что мышление конкретным индивидам не принадлежит и должно рассматриваться как такое, объективное явление, куда отдельные маленькие телесные человечки могут только так или иначе, в большей или меньшей степени, присоединяться.

Ещё один момент, который особенно методологи московской школы оценили и задействовали у себя, я об этом ещё буду говорить. Фихте обсуждал вопрос о том, как сознание можно освободить от того, что в нем накапливается, складывается, меняется? Этот вопрос для него был принципиальным, поскольку он считал, что одной из фундаментальных ценностей человека, человеческого «Я», является свобода, в том числе от связывающих сознание мыслей.

Фихте (по мнению Никиты Глебовича Алексеева), фактически, поставил перед собой вопрос барона Мюнхаузена: как можно вытащить себя из «трясины» тех знаний, которые накапливаются в сознании человека за всю жизнь, и его порабощают? Человек, обременённый знанием, он и есть обременённый. Сам же Фихте ответил на этот вопрос примерно в том же духе, что и Мюнхгаузен. Мюнхгаузен только за волосы себя из трясины вытаскивал, а этот ответил немного по-другому. Он сказал, что освободиться от накапливающихся знаний и мыслей человеческое сознание может, выложив свои знания и процесс мышления внутри сознания на внешние носители, на доску.

Механизм рефлексии по Фихте:

Это всё равно, что (как у нас теперь говорят психологи) «выговориться»: если у тебя там что-то накопилось внутри, то обязательно нужно найти какого-нибудь собеседника или собеседницу и «поплакаться в подушку», и у тебя наступит облегчение.

Только вместо «слёз в подушку» он совершенно чётко сформулировал другой «рецепт»: нужно вынести свои мысли на доску, и тем самым ты будешь парить над этим мыслительным построением. Твое сознание «будет парить, как ясный сокол, над холмами мышления».

Вот это, собственно говоря, то продвижение, которое Фихте сделал, благодаря которому он остался в истории философии и истории человеческого мышления. И действительно, с тех пор вот этот способ освобождения сознания работает просто железно.

И, несмотря на то, что Фихте сделал шаг назад и вернулся к психологизму, эта немецкая линия на активность рефлексии осталась, но только немного трансформировалась. Если у Канта рефлексия уходила в трансценденцию, то есть в «потусторонний» мир, в мир божественного разума, то у Фихте — зеркально противоположная рефлексия. Она связывала сознание с внешними объективными носителями, которые, фактически, это сознание и освобождали. Вот это то, что касается Фихте.

А дальше идёт Георг Гегель. Гегель — это, вообще, крутой случай. Гегель опять возвращается к «абсолютному субъекту», даже уже не к гносеологическому субъекту, а вообще, к абсолютному. Фактически, это — «абсолютный Бог», по Гегелю. Или «абсолютная Идея», что — то же самое. У Гегеля то Бог, то Идея, в общем, вперемешку. Или «Абсолютный субъект». По Гегелю, рефлексию осуществляет этот Абсолютный субъект, развивая идеи, которые ориентированы на реальный мир.

Механизм рефлексии по Гегелю:

Гегель — абсолютный идеалист, объективный идеалист. По Гегелю, вещный мир и все люди — это бледные тени, бледные копии этих идей, которые сами развиваются за счёт рефлексивных механизмов абсолютного субъекта развития (широко известна его фраза: «люди — не субъекты, люди — навоз Истории»).

У него два типа рефлексии, одна обозначена (на рисунке) буквами «РЕ-синт» — это рефлексия синтетическая или синтезирующая, или конструктивная рефлексия, а другая «РЕ-анти» — выявляющая антиномии или негативная рефлексия, проблематизирующая рефлексия. Он придумал довольно простой механизм развития, когда абсолютному субъекту давалась непосредственная данность какой-то вещи, он в соответствии с этой непосредственной данностью вещи в рефлексии синтезировал и конструировал соответствующее понятие (первый сектор рисунка). А дальше включался второй механизм, механизм негативной рефлексии, и этот механизм выявлял противоречия в этом построенном понятии (второй сектор).

Это я полночи придумывал: как, вообще, всё то, что у Гегеля словами описано, можно изобразить на схеме? Во всяком случае, я это так понял у Гегеля.

За счёт негативной рефлексии (а именно Гегелю принадлежит первое представление о проблематизирующей рефлексии) находится в понятии нечто противоположное относительно исходного представления и понятия (на рис. «Механизм рефлексии по Гегелю», маленький кружочек нарисован). То есть, найдя вот это противоречие, третьим ходом строилось новое синтетическое понятие (как Гегель говорил, и это тоже вошло в философию и
методологию), за счёт третьего понятия «снималось» выявленное противоречие. Эта новая синтетическая рефлексия конструировала совершенно другое понятие, которое было более широким, объемлющим, имеющим характеристики как первого, так и прямо противоположного.

Потом снова находилось противоречие уже в новом понятии, снова выделялась противоречивая сущность, и третьим шагом противоречие опять снималось за счёт синтезирования, или конструирования, нового (того, что звездочкой нарисовано).

Вот, фактически, за счёт такого трёхшажного движения и попеременного применения позитивной и негативной рефлексии (то есть конструктивной и, наоборот, разрушающей рефлексии), по Гегелю, мир испокон века и развивался. Он так и писал: «Современные люди входят в мир, в котором уже давно, фактически, всё абсолютная Идея построила, за исключением каких-то мелочей, которые ещё, может быть, остались».

Соответственно, бытийствующий мир — живёт не сам по себе. Предметы, вещи и другие материальные конструкции, включая людей, относятся к тем или иным понятиям. Причём, именно таким образом, что из понятий, как бы, «вываливается» эта материальная субстанция. По Гегелю, понятия творят вещи (на рисунке обозначено вертикальными стрелками, направленными от понятий к их вещным аналогам).

Вот так и осуществляется развитие. Когда Гегель ввёл представление о развитии, с тех пор все оказались «ушибленными» этим развитием. И сейчас никто даже особенно не задумывается, откуда это всё взялось. Экономика у нас всегда развивается, даже во время кризиса. Образование развивается. Всё развивается. Наука развивается, сама по себе. Но все об этих механизмах рефлексии, которые Гегель описывал, и которые нужны для развития, тоже забыли. А это — исходные механизмы и основания развития. Без них развития не бывает. А их никто не осуществляет. Только слово осталось и вера в «естественное» развитие.

Так, вот, следующим из известных людей, которые привнесли в рефлексию и в механизмы рефлексивной работы какую-то новую линию, был Владимир Александрович Лефевр.

Механизм рефлексии по Лефевру:

Шаг назад, по сравнению с Гегелем, у Лефевра состоял в том, что он опять ударился в психологизм, и эта «досочка» сознания у него очень важная. Но, в общем, он был такой, половинчатый психологист, потому что, всё равно, теория рефлексивных игр, которая им была развита, — это стопроцентно мыслительная штука. Если вы посмотрите на его книгу, самую первую и самую знаменитую, «Конфликтующие структуры» — там одна сплошная алгебра. Алгебра, многочлены, рефлексивные многочлены… Фактически, это у него рефлексивные вычисления. То есть стопроцентная, во-первых, теория, а, во-вторых, чисто мыслительная конструкция. Он считал, что есть очень большой кластер ситуаций, в которых люди попадают либо в конфликтные ситуации, либо в игровые, что практически одно и то же. Начиная от обыкновенной игры (это всегда, в той или иной степени, конфликт и противоборство) и кончая войнами, которые являются, с одной стороны, стопроцентными, развернутыми конфликтами, а, с другой — там и игровые моменты очень сильны.

Так вот, конфликт (или игра) всегда осуществляется не между людьми, а между масками, которые скрывают этих людей. Начиная от «игрока» любой игры, которая разворачивается на театральной сцене (это понятно — лицедейство), и кончая «генералом» — это тоже маска, а, вовсе, не телесный человек с разными слабостями и прочими человеческими недостатками. Какой-нибудь «баскетболист» — это тоже маска, поскольку это не биологический, не телесный человек. Последний — всегда за маской стоит. Этого телесного человека, который стоит за маской, направляет рефлектирующий человек. И если в игре рефлексивная позиция не надстраивается над самим игроком в маске, то проигрыш будет почти гарантирован.

Ну, и рефлектирующий человек должен уметь осуществлять в сознании взаимный рефлексивный расчёт, разворачиваемый на базе теории рефлексивных игр (которую Лефевр достаточно сильно продвинул). И, фактически, у него рефлексия нужна для осмысленного участия в конфликтах (играх) любого качества.

Георгий Петрович Щедровицкий считал, что это всё неправильно. Он считал, что игры, любые игры — это всего лишь преддеятельностные ситуации. «Преддеятельностные» в том смысле, что не доведённые до состояния деятельности. Дети играют по той простой причине, что им наше общество культурно, с самого рождения, вменяет эту способность, чтобы у них в играх оттачивался для будущей взрослой жизни деятельностный опыт» [1].

Список использованных источников:

  1. Берёзкин Ю.М. Основания деятельностной методологии / Ю.М. Берёзкин. — Иркутск : Изд-во БГУЭП, 2012. — 354 с.
 10   1 мес   Методология научных исследований

Рефлексия

«Был такой философ и психолог Курт Левúн, он однажды очень красиво метафорично сказал. Когда у него спросили, что такое „рефлексия“? — он сказал:

„Рефлексия — это когда вы способны, выглянув в форточку, увидеть себя, идущим под окном“.

Вот, если вы можете это сделать: себя увидеть под окном, находясь в комнате — у вас, возможно, появится рефлексия.

А в профессиональной деятельности без рефлексии, просто, никуда! Просто, никуда. Наши люди поголовно не рефлексивны. Очень рефлексивны дети, особенно в возрасте 4—6 лет. А потом школа вышибает эту способность, напрочь, а в вузе совсем добивают до конца. И наши студенты к концу обучения, в лучшем случае, могут что-то запомнить, потом пересказать, и тут же забыть. А за счёт рефлексии, во-первых, способы своей собственной работы удерживаются, а, во-вторых, профессиональная действительность должна удерживаться.

В каждой профессии — свой принцип, своя принципиальная схема работы: у управленца — один принцип, у финансиста — другой принцип, своя профессиональная действительность, и у всех остальных — то же самое. Если не удерживаешь, то деятельность разваливается и превращается в суету и во всякое, в том числе девиантное поведение. У нас это — сплошь и рядом! Чего только ни делают на работе?! И шашни водят, и чай пьют, и „бухáют“, и т. д., и т. п. К деятельности всё это не имеет, ровным счётом, никакого отношения. Ну, я уж не говорю про то, как диссертации пишут. Да? Открывают компьютер: т-т-т-т… Скопировал. Всё! Написал полглавы» [1].

Список использованных источников:

  1. Берёзкин Ю. М. Методология научных исследований (деятельностный подход) : курс лекций / Ю. М. Берёзкин. — Иркутск : Изд-во БГУ, 2016. — 196 с.
 8   1 мес   Методология научных исследований
Ранее Ctrl + ↓